Разрыв и модернизация


Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Григорий Алексеевич Явлинский
29 ноября 2012 года
за публикацию Перспективы России и 19 февраля 2013 года за публикацию ЛОЖЬ И ЛЕГИТИМНОСТЬ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ РЕФОРМ Явлинскому Григорию Алексеевичу присуждена Интернет-награда "Просветитель России"

Разрыв и модернизация

Разрыв между народом и государством и феномен «ухода» – географического и внутреннего – были, по крайней мере, очень значимыми предпосылками того, что переход к новому времени в нашей стране не был эволюционным.

Формирование абсолютистского самодержавного государства, в конце XVII – начале XVIII в. способствовавшее военному, техническому, промышленному развитию, в то же время становилось преградой для социальной модернизации, появлению элементов договорной культуры, закреплению прав сословий10

Такой исторический выбор вывел российское государство в число главных действующих лиц европейской (что в контексте XVIII в. равнозначно мировой) политики, но отчуждение между народом и государством только усилилось. Европеизация, открывшая дорогу быстрому распространению европейской художественной культуры и моды в дворянской среде, не привела к качественным изменениям в системе «государство – население – внешний мир» и, несмотря на интенсификацию связей с внешним миром, контакты с иностранцами по-прежнему рассматривались властью сквозь призму возможной государственной измены11.

Впоследствии Российская империя испытывала склонность к изоляционизму, закрытости вплоть до антиевропейскости не потому, что династия Романовых сознательно хранила вековую русскую традицию, восходящую к Ивану Грозному и другим Рюриковичам, или была вынуждена считаться с традиционалистским давлением снизу. Для государства первоочередным было решение насущной задачи: поддержание внешнеполитического влияния с помощью укрепления авторитарного самодержавия, а не сближение с народом на основе идеи гражданских свобод, ограничения власти государя, народного представительства во власти. 

Все это в той или иной форме казалось властям разрушительными для сложившейся социально-политической системы, особенно после событий французской революции. 

Однако, защищая сложившуюся систему от принципиальных изменений, консервируя социально-политический разрыв, самодержцы обрекали страну на острейшие конфликты и проблемы в будущем. 

Модернизация является не разовым действием, а постоянным процессом, поэтому ее существенное замедление равно демодернизации или антиреформе 12. В России же XIX  в. между осознанием общественным разумом необходимости и даже неотложности системных реформ и началом реальных действий прошло более полувека. 

Ключевая причина роковой задержки – отсутствие политической воли.

10 Автор уникального исследования по истории политики, образа мышления и жизни верхушки русского государства в конце XVII в. П.В. Седов, оценивая ситуацию кануна петровских реформ, отмечает: «Федор Алексеевич и его окружение готовы были дать сословиям «слободины», но с опаской приглядывались к короткому иноземному кафтану и европейской науке, при этом восприятие иноземных новшеств не подразумевало резкого отказа от московской «старины». Возможно, такой путь не был слишком эффективным в военном и политическом отношении, что само по себе не означает невозможности его реализации. Петр I, напротив, решительно резал длиннополые кафтаны и бороды, посылал учиться за границу, но считал, что сословные вольности западных стран неприменимы к России «как к стене горох». Усиление церковной иерархии при Федоре Алексеевиче вело к укреплению сословных прав духовенства, но стесняло заимствования в области культуры. Ликвидация патриаршества превратила церковь в часть государственной машины, зато позволила провести решительную европеизацию». В качестве же одной из ключевых причин того, что развитие страны пошло так, а не иначе, П.В. Седов указывает разобщенность сословий, прежде всего, то, что «связанная со двором верхушка была оторвана от менее привилегированных низов» [Седов 2006, с. 552–555].

11 Один из ведущих специалистов по российской истории XVIII в. Е.В. Анисимов отмечает: «Несмотря на головокружительные перемены в духе европеизации, Россия при Петре I оказалась открытой только «внутрь», исключительно для иностранцев. В отношении же власти к свободному выезду русских за границу, а тем более, к эмиграции их никаких изменений не произошло. Безусловно, царь всячески поощрял поездки своих подданных на учебу, по торговым делам, но при этом русский человек, как и раньше, мог оказаться за границей только по воле государя. Иной, т.е. несанкционированный верховной властью выезд за границу по-прежнему карался как измена. Пожалуй, исключение делалось только для приграничной торговли, но и в этом случае временный отъезд купца за границу России по делам коммерции без разрешения власти карался кнутом. Прочим же нарушителям границы грозила смертная казнь» [Анисимов 1999, с. 32].

12 В конце XVIII – первой половине XIX в. государственная система все больше и больше противопоставляла себя идее развития, стремилась к статике, а европейскую динамичность воспринимала как угрозу. 
Идейное отталкивание от Европы сопровождалось недооценкой и даже отрицанием уже и технической модернизации, которая рассматривалась как часть того, что разрушает стабильность, традицию. Один из ключевых чиновников правительства Николая I граф Е.Ф. Канкрин, проработавший на своем посту 23 года, был убежден во вредности железных дорог. В конечном счете, такое политическое мышление привело Россию к поражению в Крымской войне – неожиданному и крайне болезненному для империи, претендовавшей на роль «жандарма Европы», но объективно закономерному и даже неизбежному. Эти черты были характерны и для советской системы, которая на пике внешнеполитического могущества начала бороться с генетикой и кибернтетикой, потому, что их значение не могло быть столь немедленно и наглядно продемонстрировано как важность атомного проекта.