Ценностная система, вектор прошлого


Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Ценностная система, вектор прошлого.

Первая ось древа ценностей – из времени прошедшего. Мы начнѐм с анализа и инвентаризации того, что сплачивало нашу страну с момента еѐ зарождения до наших дней. Нетрудно заметить – общим стержнем для всех поколений является отечественная история. В момент идейного кризиса, когда интегрирующих, всеми признаваемых и общезначимых ценностей явно недостаѐт, особенно актуальным становится осознание общности прошлого. Независимо от субъективных оценок и личных настроений, всех россиян реально объединяет общая история и возвращаемый историзм мышления.

Кризисные процессы в современной культуре проявляются в релятивизации всех ценностей, расшатывании всяческих правил и норм, в постоянной и, порой, бездумной иронии в отношении всего, что прежде казалось вечным и незыблемым. Нынешнее телевидение не устаѐт хохотать с самого утра до глубокой ночи. Тогда как задача подлинного возрождения состоит не в разрушении и нивелировании различных систем ценностей, но в выявлении, проверке и отборе надѐжных, устойчивых, органичных норм и правил. Десакрализация культуры ведѐт к еѐ распаду. Поэтому в основе общественно-государственной иерархии идей, если мы хотим сделать еѐ стабильной, должны находиться святыни. Пирамида ценностей тем устойчивей, чем шире еѐ основание. Поскольку самым широким основанием является совокупный исторический опыт народа, историзм в возрождаемой российской идее и должен занять особое, фундаментообразующее место.

Другой важнейший фактор, порождающий особое отношение к истории, был выявлен уже в самом начале этой книги. Мы показали, что на нашей территории существовали в ХХ веке, сменяя друг друга, три разных государства. Причѐм второе – СССР – строилось на максимальном противопоставлении первому – Российской империи. У нас были даже две разные науки – история СССР и история России. Могут ли разделѐнные части срастись? Возможно ли преодоление российской разделѐнности во времени?

Самовоссоединение и возможно, и необходимо. При этом, всѐ, что способствует преодолению разрыва, что работает на восстановление нашего более чем десятивекового опыта, на возрождение нашей самоидентификации, работает на нас. Мы уже вернули свой флаг и герб. Несмотря на семьдесят лет потрясений и испытаний, сохранились и здравствуют законные наследники дома Романовых. У России есть живые символы, живые выразители преемства нашей истории. Удивительно, что по сей день часть общества так и не разглядела то, что столь желанно и необходимо для нас. Время самодержавных монархий, конечно же, давно ушло, но как важно для благополучных бельгийцев, норвежцев, шведов, англичан видеть здравствующими своих королей, как способных они объединять и вдохновлять народ! Не в этом ли одна из причин стабильности, успешности, благополучия наших соседей?! Что же мешает нам, кроме нежелания властей, придать потомкам Романовых официальный статус и дать им возможность вернуться на родину? А непогребѐнный труп, лежащий в центре столицы, давно пора захоронить. И чем скорее это произойдѐт, тем лучше.

Для самовоссоединения необходимо не только написать единую историю, немало таких книг уже написано и пишутся новые. Необходимо сделать их достоянием общества, частью общественного сознания, скажу больше, активной и приоритетной частью. Если мы хотим вернуться к себе и опираться на весь накопленный за тысячу с лишним лет опыт, в нашей духовной жизни необходимо утвердить культ Российской истории. Говоря точнее, нужна не история как хронология, нужна определѐнная еѐ концепция, нужны историософия и философия России. Собственно говоря, происходящая общественная дискуссия и есть своеобразный неформальный конкурс на наиболее востребованную трактовку собственной истории, на еѐ историософско-философскую интерпретацию.

Признание значимости истории означает, что люди всех возрастов, и особенно входящая в жизнь молодѐжь, должны получать разнообразные исторические сведения через информационные каналы и образовательные учреждения. В советской системе образования был всем известный главный предмет – т.н. марксизм-ленинизм с его многочисленными разновидностями от «научного атеизма» до не менее «научного» коммунизма. Всех школьников и студентов в первую очередь готовили как сознательных строителей нового общества. Сегодня нет ни коммунизма, ни соответствующего специального учебного предмета, хотя такого рода дисциплина необходима. Она существует в учебных заведениях многих странах – «америкенстадис», «европиенстадис», «индиенстадис», «арабиенстадис» и т.п. И в наших школах следует ввести «Отечествоведение», как это было в российских гимназиях, а в вузах – «Россиеведение». Основой этих дисциплин должно стать философское и историософское осмысление российской цивилизации. И такой эксперимент начат в Калининградской области, где учащиеся выпускных классов тридцати двух школ уже изучают новый предмет – «Отечествоведение».

Если с самого детства ребѐнок будет знакомиться с сюжетами и героями из нашего прошлого, если появятся школы с отечествоведческим – в добавление к физическому, математическому и прочим уклонам, если на ТВ и в других СМИ содержание будет основываться не на принципе «развлечение – прежде всего», но на культе собственной истории, если в литературе и искусстве в ряд таких классических произведений, как «Слово о полку Игореве», «Борис Годунов», «Война и мир», «Пѐтр I», «Доктор Живаго», «Жизнь и судьба», будут прибывать новые и новые, тогда шанс соединить разделѐнное, вернуть знания и опыт предков, восстановить самоидентификацию не окажется упущенным.

Государство обязано привлечь внимание общества к этой проблематике. Пусть для детей появится специальная серия «Моя первая книжка по истории Родины». От затянувшихся споров об учебниках истории надо перейти к открытому конкурсу на лучший учебник. Этот конкурс должен быть гласным и фокусирующим внимание общества. Живая содержательная книга, телесериал, киноцикл по истории страны нужны и для взрослых, особенно для тех, кто связан со сферами управления и культуры. И здесь нужны внимание и поддержка государства, нужен общероссийский конкурс, т.е. гласное, открытое состязание авторов. Нельзя не заметить, что интерес к исторической теме и литературе растѐт и без должного государственного внимания, – столько книг на историческую тему, сколько опубликовано у нас после1990-го года, не издавалось прежде за многие десятилетия.

Опора на историзм, как, в широком смысле слова, наиболее эффективный механизм восстановления утраченной идентичности, может иметь и другие положительные последствия. Многие возникающие в современной России проблемы кажутся человеку, далѐкому от истории, новыми и непонятными. А в действительности сплошь и рядом речь идѐт о трудностях, которые умело и эффективно преодолевались ещѐ в прошлые века. Русские вне России, сосуществование разных этносов и культур внутри одной страны, освоение новых районов, иммиграция в Россию, создание государством правовых и политических условий для мощного экономического рывка и многое-многое другое – здесь очень полезно знание собственной истории. Не входя в детали, скажу кратко – огромная сила и мощь России заключена не только в еѐ золотом запасе, но в еѐ огромном историческом потенциале.

Отмечу ещѐ одно обстоятельство. Интерес и уважение каждого человека к прежним поколениям своей семьи может существенно дополнить этот широкий историзм, сделать картину прошлого своей страны более живой, личностной, неформальной. В такой ситуации у нас появится больше шансов крепко встать на ноги и не повторять прежние ошибки. В атмосфере укрепления семейно-родовых связей возникает новый важный механизм общественной регуляции, который работает против асоциального и непатриотического поведения. Человек, живущий одним днем, чувствует себя ни от кого не зависимым, никому не обязанным и не подконтрольным. Его поведение становится индивидуалистичным и внесоциальным. Иначе действует тот, кто сознаѐт себя продолжением, кто помнит 10–15–20 поколений предков. Человек, укоренѐнный в культуру, понимая, что и о нѐм вспомнят через 300 и 500 лет, становится более ответственным. На его поступки влияет не формально-милицейский контроль, но нормы и правила, созданные всем его родом. Надо заметить, что духовная связь с прежними поколениями поощряется как в традиционных обществах, так и в современных культурах. Знание прошлого своих семей устойчиво воспроизводится на Кавказе, например в чеченских тейпах, но аналогичное правило существует и у английских лордов, и у потомков русских дворян и др. Эту преемственность подтверждает и такая небезынтересная деталь. Руководителями разведслужб в Англии традиционно назначаются только представители знатных семей лордов, имеющих богатую родословную. И такой подход ни разу не подводил британцев!

Надо ещѐ раз напомнить, что историю не случайно считают самой важной из наук, более активное обращение к ней могло бы избавить и россиян от ряда совершаемых нынче ошибок. Мы уже не раз апеллировали к возрасту нашей страны, но и этот багаж можно растранжирить впустую. Каким наимудрейшим могло быть государство, если бы знало, учитывало, использовало свой собственный почти двенадцативековой опыт! Ведь всякий здравомыслящий человек с возрастом, с каждым прожитым годом становится мудрее. Не случайно учителями российских императоров в XIX веке были лучшие отечественные историки. Почему же так не происходит в нынешнем государстве? Почему гуманитарное знание, исторический капитал остаѐтся невостребованным?

Здесь есть и субъективные, и объективные причины. Интересы правящего слоя далеко не всегда совпадают с исторически обусловленными интересами самой страны. Но чем демократичнее государство, тем проще обществу через интеллигенцию, независимых профессионалов вступать в диалог с властью, осуществлять общественный контроль над управленцами. Когда такой контроль оказывается невозможным, власть либо отметает историю как таковую, либо навязывает обществу выгодную ей, «единственно правильную трактовку».

Продолжим исследование российских ценностей и обратимся к категории времени. Культ воссоединѐнной истории, несомненно, поможет вернуться к себе, обрести устойчивость. Восстановив историческую связь, посмотрим, что возвращается к нам из прошлого, как вписать в современность русскую идею, сплачивавшую страну в прошлые столетия. Пришло время, наконец, найти теоретический выход из идейного кризиса, в котором Россия оказалась с конца XIX века и который безуспешно пыталась преодолеть Октябрьским «разрывом с переворотом». Второе издание одного и того же кризиса, второй его акт, начавшийся вместе с распадом «комидеологии», должен стать заключительным. Необходимо найти органичное решение, правильный выход в образовавшемся лабиринте идей.

Начнѐм с анализа важнейшей составляющей русской идеи – с православия. Процесс его активного возрождения, хотя и не свободен от ряда противоречий, в целом представляется вполне позитивным. Также положительным можно считать возрождение других традиционных для российского общества форм верований – ислама, буддизма, иудаизма. Определѐнный дисбаланс, возникающий между перечисленными конфессиями, между их приходами, должен разрешаться, прежде всего, в переговорах руководителей самих конфессий. При этом прежний статус православия, как государствообразующей религии не должен вновь воспроизводиться самим же государством. Формируемый властями приоритет одной из конфессий – это явная и затянувшаяся ошибка роста. И поскольку подобная практика, в конечном счѐте, работает на дезинтеграцию общества, еѐ следует деликатно преодолеть.

Между тем, нельзя не видеть, что православие в России – больше чем религия. Это наш алфавит, от которого, в отличие от соседей, мы никогда не отказывались, наш образ мысли, стиль поведения, культура, это историческая основа нашей государственности. Если поставить вопросы более конкретно – что именно утверждает православие, в чѐм его специфика в сравнении с другими вероисповеданиями, в чѐм особенность православия, если смотреть на него не глазами верующего, и не глазами неверующего, но с позиций культурологии и аксиологии, ответ будет следующим. Для всех религий общим является вера в спасение после смерти, в существование высшего надприродного начала. Но у каждой есть и своя специфика, отличающая одну конфессию от других. Буддист верит в своѐ единство с окружающей природой, протестантизм отличает индивидуалистическая трудовая мораль. Приоритет православия – утверждение особой значимости нравственных и духовных начал. Эти нормы были и остаются в России ценностями общезначимыми. Они не вступают в противоречие с нормами иных конфессий, разделяются представителями других верований и атеистами. И хотя за последние семь–восемь десятилетий в области нравов, как и в других секторах социокультурного пространства, произошли заметные изменения, нельзя сказать, что этические начала оказались вовсе отторгнутыми, стали не узнаваемыми и не воспринимаемыми. Можно сказать, что православная культура сохранялась в советско-атеистическом государстве в снятой форме – в виде формально провозглашаемой властью и принимаемой обществом нравственно и духовно ориентированной системы ценностей.

Остановимся на этой проблеме несколько подробней. Сравним две культурные традиции – западноевропейскую и восточноевропейскую, т.е. российскую. Сразу договоримся, что сравнение не должно носить эмоционально-оценочный характер, его не следует переводить в плоскость категорий «правильно – неправильно». Здесь полезно проявить сдержанность, объективность и беспристрастность. Но начнем с ещѐ более обобщѐнной контроверсии – с краткого сравнения культур Востока и Запада.

И российская, и западноевропейская культурные традиции отличаются от культур Востока, где исходным оказывается образное видение мира, противостоящее европейскому, преимущественно рационально-знаковому его осмыслению. Этот контраст выражается уже в специфике двух видов письменности. Китайский иероглиф, обозначающий понятие «человек», похож на самого человека «___», в иероглифе «лес» – «___» легко увидеть несколько деревьев, стоящих вместе. При чтении китаец буквально видит значение письменного знака. Не случайно на востоке очень ценится искусство каллиграфии, ведь слово – это картинка, рисунок отображаемого им предмета. В отличие от китайского, западное мышление рационально-знаковое, в европейских языках слово – не образ, а знак объекта. Русское написание слова «лес» или немецкое «der Wald», как и английское «The wood» это знаки, но никак не образы самого леса. Поэтому в европейском мышлении, будь то мышление россиянина, венгра или испанца особую роль играет дешифровка, рациональное истолкование. Чтобы понять смысл слова, европейцу надо сначала его раскодировать. Поэтому европейский рациональный знак, выражающий идею, противостоит прозрачному восточному образу.

Между тем, внутри Европы сложилось своѐ культурно-ценностное разделение. Для запада континента отправной стала пришедшая из Рима идея права, российский приоритет – духовно-нравственная идея. Это различие проявляется во многих социокультурных образованиях. А.И. Солженицын в одной из своих работ справедливо отмечал, что герои западной литературы отстаивают ценности власти, карьеры, денег, любви, у нас же положительные герои стоят за нравственность, справедливость и любовь. Русский герой, как правило, правдоборец и правдоискатель. Похожие наблюдения есть и у В.М. Шукшина, писавшего, что за свою историю русский народ отобрал, сохранил, возвѐл в степень уважения человеческие качества, не подлежащие пересмотру, – честность, совестливость, трудолюбие и доброту. Можно сказать, что законно-правовое и духовно-нравственное – две координатные системы, две имманентные традиции европейской культуры.

Отчего так получилось, почему Европа разделилась именно таким образом? Понятно, что подобное деление не абсолютно жѐстко, оно является результатом действия множества причин, сталкивающихся в многомерном историческом пространстве. И на Руси, как минимум со времѐн Ярослава Мудрого, действовал оригинальный свод законов под названием «Русская правда» (все же «право» происходит у нас от правды, т.е. моральное начало первично), и Запад знает немало мучеников за справедливость. И всѐ же… запад Европы с эпохи Возрождения, со времени великих географических открытий, утверждал капиталистические отношения. Испанские конкистадоры привезли в Старый Свет так много индейского золота, что это изменило все правила банковско-хозяйственной деятельности. Европейцы впервые стали давать деньги в долг и в кредит под процент. До этого христианство, а ислам и поныне, запрещали подобные действия, лишь иудаизм позволял кредитование клиента в рост.

В изначальном замысле, в исходных принципах суть капитализма ясна и понятна: главный жизненный приоритет – это деньги. Абсолютизация золотого тельца, несомненно, подстѐгивает экономическое развитие. Но она приводит к тому, что всѐ, включая время, любовь, власть, всѐ приобретает денежный эквивалент, а это ведѐт к огромному социальному напряжению, к обострению межличностных конфликтов. Чтобы регулировать и эффективно управлять таким социумом, чтобы уменьшать количество возможных преступных конфликтов и столкновений, необходим какой-то жѐсткий регулятор. Именно эту роль и выполняет право. Между тем, в России экономическая ситуация была иной и ещѐ гениальный Пушкин показал в «Пиковой даме» тупик, к которому ведѐт неуѐмная погоня за деньгами. Действия немца Германна, стремящегося во что бы то ни стало разбогатеть, приводят старую княжну к смерти, еѐ служанку повергают в шок, а сам Германн, проиграв в карты, сходит с ума.

Столкнувшись с негативным влиянием законов рынка, Запад уже к началу прошлого столетия разработал механизм сдержек и противовесов, главным компонентом которого оказалось именно право. Западные государства – это, прежде всего, государства правовые. Здесь юридически стремятся регулировать всѐ – от управления страной, до управления космическим кораблѐм и поведением влюблѐнных. У нас же пока сохраняется нравственный приоритет, что нагляднее всего подтверждает язык. Приведу такой пример. Спустя 60 лет после войны, наша пресса всѐ ещѐ употребляет идиому «я бы с ним в разведку пошѐл или, напротив, не пошѐл». Как-то это выражение мне пришлось разъяснять голландскому журналисту. Он никак не соглашался видеть здесь некую российскую специфику. «Я тоже, – говорил он, – могу найти в Амстердаме компаньона – разведчика. Мы с ним сходим к нотариусу, подпишем контракт, застрахуем риски… и вперѐд! Он никак не мог понять, почему в России слово, честь остаются более важными аргументами, чем бумажка с печатями. Характерно, что именно на западе появились брачные контракты, не очень понятные и почти не распространяющиеся в современной России.

От общих тезисов мы перешли к конкретным сюжетам, но теперь вновь пора вернуться к теории и сделать выводы. На востоке континента право никогда не было столь приоритетным, как на западе, духовно-нравственная регуляция оказывалась здесь более значимой. К примеру, в XIX веке большая часть крестьянских протестов заканчивалась просто-напросто обращением помещика к работникам, разговором по душам. Отношения между людьми были у нас более тѐплыми и менее формальными, чем на западе. Особое место в отечественном искусстве не случайно занимает балет, как сфера, где в наиболее чистом виде воплощается нравственно-эстетический идеал. В отличие от французской драматургии, сюжет русских пьес не вращается в трех случаях из четырѐх вокруг наследства. Когда на Западе уходит из жизни известный человек, в его память создаѐтся финансовый фонд (Нобеля, Форда, Эберта и др.), в России в аналогичных случаях ставится Храм. Только в России существует жанр бардовской песни, не известный на западе.

И за всѐ это мы должны благодарить нашу церковь. Еѐ коренное культурологическое качество, еѐ «снятая сущность» – приоритет нравственного и духовного в очень специфической форме сохраняло даже искусственно «обезбоженное» советское общество. Тот, кто стремится оставить в социуме только голый финансовый и политический интерес, кто разрушает семью, гражданские объединения, гасит память о прошлом, тот превращает народ в аморфный конгломерат чужих друг для друга людей.

Нравственность и духовность для нас жизненно необходимы. И если мы хотим оставаться у себя дома, хотим быть самими собой и сохранять свою идентичность, эти качества мы должны культивировать и сегодня. Как относиться к самой церкви, к православию – это вопрос, который каждый решает сам, он обсуждается в специальной, а не светской литературе. Впрочем, можно заметить, что более убедителен тот, кто и ведѐт себя более последовательно.

Вновь обращаясь к Западу, следует уточнить, что там тоже никогда не строили «чистый» капитализм. Христианские заповеди, социал-демократические программы поддержки, взаимопомощи, социальных гарантий облагораживали общество, символом которого не может считаться только денежный знак. Да и сам культурный смысл денег имеет в разных обществах различное значение. К примеру, немцы после окончания Второй мировой войны много сил потратили для того, чтобы сделать марку стабильной, надѐжной, мировой валютой. И это им вполне удалось. Потому вполне понятны их переживания, связанные с недавним переходом на евро и отказом от DM. Впрочем, в обществах, являющихся относительно молодыми продолжателями западноевропейской системы ценностей – в австралийском, американском – социальная значимость денег оказывается выше, чем на исторической родине осевших там европейских переселенцев. Даже деятельность в сфере литературы и искусства носит за океаном преимущественно коммерческий, кассовый, а не исповедальный характер. Искусство и наука рассматриваются здесь, в отличие от России, просто как наиболее рискованные сферы бизнеса, а самая талантливая книга называется бестселлером, т.е. лучше продаваемой.

К вопросам правового регулирования мы вернѐмся позднее, а что касается церкви, несколько небольших уточнений можно сделать уже сейчас. Нельзя не видеть, что возрождение религиозных конфессий может породить, да и порождает определѐнные проблемы. И проблем этих будет меньше, если церковные иерархи станут, наконец, независимыми и будут держаться подальше от государственно-политического механизма. Кроме того, разные конфессии, содействующие формированию новой ценностной системы, оставаясь высшими религиозно-духовными институтами общества, не должны превращаться в единственный и все определяющий компонент нового мировоззрения.

Перейдѐм теперь к анализу другой важнейшей составляющей русской идеи – общинного коллективизма. Известно, что община практически перестала существовать ещѐ столетие назад, а потому проблематичен ответ на вопрос – может ли коллективизм стать основой возрождѐнной российской идеи? Мы хорошо сознаѐм, какую приятную общественную атмосферу, какой психологический комфорт и уверенность в себе порождает укоренившееся в обществе чувство коллективизма. Напротив, встретив отчуждение, не получив необходимую моральную поддержку окружающих, человек нередко испытывает стресс. Однако, с другой стороны, также хорошо известно, что современные западные общества едва ли смогли бы добиться существенных экономических успехов, не культивируй они чувство индивидуализма, ведущее к постоянному противоборству и конкуренции с окружающими. Акцент на личную инициативу и активность развивает рынок. Между тем, это известное со времѐн Макса Вебера и переходящее из книги в книгу суждение, приобрело характер искажающего реальность мифа, и потому на нем стоит остановиться более подробно. Дело в том, что в действительности корреляция между рыночным успехом и коллективизмом-индивидуализмом оказывается не прямой, а весьма опосредованной.

Так, например, французские социологи показали, что богатые в этой стране, как правило, ведут себя солидарно, поддерживают друг друга, предпочитают селиться рядом, брачных партнѐров выбирают из собственной среды и это только помогает их успеху в бизнесе. Так что коллективизм – это качество, знакомое не одной только русской деревне. Более того, анализ показывает, что в обществе с разными культурными традициями фактор индивидуализма по-разному влияет на экономические процессы. Например, в США его усиление способствует экономическому росту. Иначе в традиционно коллективистской Японии, где отношения внутри фирмы напоминают отношения внутри своеобразной большой семьи. Здесь главная забота работника – преуспевание компании. Принятый в коллектив человек приходит в него, практически, навсегда, уволить его – то же самое, что выгнать из дома. Зато и работают японцы ежедневно по 2–3 часа сверхурочно, дополнительно и бесплатно, лишь бы фирма процветала. Не трудно заметить, что в подобном культурном пространстве рост индивидуализма, который фиксируется в Японии в последние годы, будет вести к снижению темпов еѐ экономического роста. Таким образом, распространѐнное у нас в результате некорректной экстраполяции идей М. Вебера мнение, что коллективизм и рынок несовместимы, – совершенно неверно. Отношения между этими двумя составляющими в разных культурах могут меняться на противоположные.

Вообще стоит хотя бы, так сказать, в первом приближении уточнить смысл самих исходных понятий «коллективизм» и «индивидуализм», ибо спор о том, что же нам ближе, часто связан с разным пониманием базовых терминов. При желании, всякого человека можно считать индивидуалистом, а можно и коллективистом, поскольку каждый делает определѐнные части своего поведения доступными, обсуждаемыми для других, а на общественный просмотр иных сферы собственной активности накладывая жѐсткое табу. В некоторых культурах, традиционно воспринимаемых как индивидуалистические, табуированных для широкого обсуждения сфер оказывается больше, а в коллективистских – меньше, хотя возможны ситуации, при которых то, что табуировано коллективистской культурой, оказывается открытым в индивидуалистическом сообществе. Поскольку всякий человек существует в обществе, можно схематически представить отдельного индивида, как малую окружность, находящуюся внутри большой окружности (общества). В индивидуалистической системе радиус окружности, изображающей отдельного человека, будет большим (большее количество вопросов он решает самостоятельно), а в коллективистской – меньшим (здесь больше «личных» тем, которые открыты и обсуждаемы обществом).

Поскольку тоталитаризм стремился взять под контроль всю личную жизнь (в Северной Корее до сих пор запрещено занавешивать окна), постсоветское общество на какое-то время шатнулось в сторону индивидуализма. Другая, крайне мрачная и редко комментируемая особенность советской жизни также связана с разрушением коллективизма. Речь идѐт о практиковавшемся тоталитарной властью внедрении во все формальные коллективы платных «стукачей». Трудно измерить масштабы невидимого социального стресса, пережитого советскими людьми в результате существовавшего тайного доносительства. Даже открытые сталинские репрессии не сделали общество в такой мере лишенным солидарности и разобщѐнным, как массовая инфильтрация платных доносчиков.

Указанные, а также иные действия вели к разрушению некогда весьма сплочѐнного российского общества. В начале 70-х годов ХХ века в наш язык вошла даже новая идиома «это твои проблемы». Невозможно представить, чтобы так говорили современники Чехова и Толстого. Но теперь это стало нормой, атомизация общества продолжалась. С распадом СССР и отменой доносительства глубокая рана постепенно стала зарубцовываться. Теперь, в частности, в научно-гуманитарном сообществе регулярно проходят вполне свободные научные дискуссии, обсуждения, круглые столы, которые были бы немыслимы в обществе, напичканном тайными информаторами. Точно также в парализованном доносительством социуме невозможно гарантировать соблюдение тайны исповеди и иных религиозных норм. Потому не может быть никакого прощения тем политикам, которые сегодня, под предлогом борьбы с терроризмом, вновь хотят возродить страшные времена сексотства.

И все-таки, несмотря на ряд отмеченных проблем, коллективизм вновь может и должен стать определяющей нормой нашей жизни. Насаждавшуюся в Советском Союзе пропаганду классовой борьбы и социальных противостояний должны заменить возвращаемые из истории принципы взаимопомощи и сотрудничества. Если немецкая философия видела источник развития в антагонизме людей, то русская философская традиция источник развития находила в поиске объединяющего пути. Как показал Достоевский, обособленный, замкнутый на самого себя индивид есть нравственная неправда. Наша соборность отражала известный принцип – спасение в одиночку, за счѐт других – невозможно. Спастись можно только коллективно. Этот императив оказывается вновь востребованным, в частности, в условиях глобального экологического кризиса. Но для того, чтобы коллективизм возродился, необходима серьезная работа и определѐнные общественные изменения. Прежде всего, необходимо убрать те искусственные препоны, которые мешают проявлению гражданской солидарности. Общество сплачивают единые идеалы и ценности, а именно с ними мы до сих пор не определились. Общество и власть оказываются вместе, когда отношения между ними открыты, понятны, прозрачны. Такая ситуация может возникнуть у нас только в будущем. И пока она не сформирована, общество будет солидарным против власти, а не вместе с ней.

Следует ещѐ раз подчеркнуть, что между людьми, честно и, может быть, несколько наивно принимавшими «комидею», и властью, спекулировавшей и манипулировавшей этой идеей, существует невидимая пропасть. Вот уже 15 лет наше общество разрывают на коммунистов и демократов, потому что, разделив народ, и столкнув друг с другом разные части целого, ими легче управлять. Но достаточно сформулировать несколько проверочно-тестирующих вопросов, что бы стало ясно – это противостояние в своей основе искусственно. Задумаемся над несколькими несложными дилеммами. Кто выиграл от «либерализации цен» и «падения пирамиды ГКО» – коммунисты или демократы? Кто выиграл от Афганской или Чеченской войн? Кто зарабатывает на монетизации льгот? Ответ очевиден, ни рядовые коммунисты, ни рядовые демократы здесь не причѐм, предложенное деление ничего не проясняет, а вот деление на народ и власть – объясняет многое. Именно такой тип структурирования необходимо использовать при изучении советского прошлого. Анализируя процессы, происходившие в СССР, необходимо исследовать отдельно – жертвы, подвиги, достижения народа и поведение власти.

Говоря о советском прошлом, нам всѐ ещѐ трудно извлечь из него окончательные уроки и расставить оценки, в частности, и потому, что раскрыта далеко не вся правда о нѐм. Правда сознательно скрывается. Как-то в прямом эфире я участвовал в дискуссии с внуком Л. Брежнева Юрием. Речь зашла о жертвах массовых сталинских репрессий, вновь был поставлен вопрос о том, что спустя 50 лет количество погибших официально так и не названо. «А оно и не будет названо, народу это знать не нужно», – спокойно ответил внук. Видимо называемая учѐными цифра в 40–50 миллионов погибших так пугает власти, что они по сей день не решаются еѐ признать. Но как можно дать адекватную оценку социальной системе, которая то ли погубила в два раза больше соотечественников, чем фашистское нашествие, то ли нет? Оценить можно лишь сам тот факт, что власть категорически отказывается назвать эту цифру. Разобраться в прошлом нынешняя власть мешает и потому, что постоянно переинтерпретирует и переоценивает одни и те же события и факты. Оценивать историю должен народ, интеллигенция, учѐные-гуманитарии, их суждения должны быть основой для действий власти. У нас же до сих пор оценку заказывает и выставляет чиновничество, и эта оценка определяется не правдой жизни, а интересами бюрократии. Поэтому роль Сталина переоценивалась после Октябрьского переворота столько раз, сколько раз менялись группировки, стоящие у руля власти.

Однако если мы не хотим быть отторгнутыми из мирового сообщества, если мы не хотим вновь жить по принципу «весь мир идѐт не в ногу, а мы в ногу», нам следует всерьез и по-настоящему разобраться в нашем недавнем прошлом. Проблема эта действительно и социально, и психологически очень сложная, глубокая, достаточно острая, потому, что затрагивает интересы не только всех ныне здравствующих россиян, не только жителей нашей страны. Трагический парадокс ситуации состоит и в том, что люди, противостоявшие системе – пали, оценивают систему потомки тех, кто еѐ принял. Проблема настолько глубока, что еѐ не в праве решить никакой отдельно взятый лидер, политик или учѐный. Еѐ может решить лишь все общество, а средством такого решения может стать общероссийская гражданская дискуссия о нашем прошлом, которая, одновременно, может превратиться и в покаяние, и в очищение, и в действенный способ нашего сплочение.

Нечто подобное такой дискуссии происходит в Германии уже 50 лет. В 1947 году немецкий философ К. Ясперс прочитал лекцию и написал брошюру «Понятие вины», ставшую предметом общественного обсуждения. С середины 50-х годов в активную жизнь в Германии входило поколение немцев, воспитанных после войны. Они стремились разобраться в недавней трагедии, для чего и развернули широкие общественные дебаты, продолжающиеся по сей день. В истории не существует абсолютных гарантий против возврата к прошлым ошибкам, но если есть какой-то более-менее надѐжный механизм, то таковым, пожалуй, и является свободная гражданская дискуссия, из которой каждый участник делает самостоятельные выводы. Подлинные социальные революции свершаются не на митингах и не на баррикадах, а в душах и сознании людей. И только тогда, когда каждый сможет дать сознательную и самостоятельную оценку нашему недавнему прошлому, повторение исторических ошибок станет невозможным. Тогда и начнѐтся действительное, глубинное возрождение России.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Comments