Февральско-Октябрьская революция как отказ от русской идеи


Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Февральско-Октябрьская революция как отказ от русской идеи.

Посмотрим, как происходил ценностный разрыв, как новая власть отнеслась к находившейся в полосе кризиса русской идее.

Основой российской системы ценностей, напомним еще раз, было православие. С конца XIX века церковь стала разъедаться сектантством и атеизмом. Своеобразным ответом на этот процесс было появление среди интеллигенции богоискателей и богостроителей, стремившихся реформировать церковь и вписать еѐ в меняющуюся социальную реальность.

В возникшей общественной дискуссии позиция революционеров была однозначной. Большевистское отношение к церкви, как известно, было абсолютно негативным. Прежде, даже в давние времена татаро-монгольского ига, храмы и монастыри нормально функционировали и не испытывали политического давления. А теперь, лишь только новая власть укрепилась на местах, церковь подверглась самым страшным в своей истории гонениям и притеснениям. Из 80 тысяч храмов в СССР сохранилось менее 10%. Остальные были разрушены, взорваны, превращены в склады, а в некоторых даже открыли музеи атеизма. Около полумиллиона священников подверглось репрессиям, 200 тысяч было уничтожено физически. На смену богоискателям и богостроителям пришло «Общество воинствующих безбожников». Драматизм происходившего становится более понятным, если учесть, что церковные храмы по своему значению были сопоставимы с культовыми пирамидами Древнего Египта.

Некоторые грандиозные религиозные сооружения, возведѐнные в пустынных, уединенных местах, с особой силой свидетельствовали о небывалой российской возвышенности духа.

Вид монастыря преп. Нила Столобенского на озере Селигер

(Иллюстрация – Вид монастыря преп. Нила Столобенского на озере Селигер, фото – С.М. Прокудина-Горского.).

Репрессиям были подвергнуты и все другие конфессии, и сохранившееся в отдельных регионах язычество. Позднее аналогичные процессы происходили и в других социалистических странах, а в некоторых, скажем в КНДР, происходят и сейчас. Впрочем, в каждой из них проявлялась своя национальная специфика. Например, в «народной Польше» запрет костѐла оказался бы равносильным запрету самой Польши, поэтому коммунисты не запрещали католицизм, но члены ПОРП не могли себя публично признавать верующими. В Монголии, напротив, буддизм искоренялся полностью, в стране не осталось ни одного буддийского ламы!

Непримиримая борьба советской власти с религией не была случайностью или ошибкой. Она осуществлялись совершенно сознательно. Новое государство утверждало абсолютную, безальтернативную власть и идеологию. Какой-либо плюрализм мнений, как и многобожие, оказывались здесь совершенно недопустимыми. В бога стремились превратить самого действующего вождя, Библию заменял марксов «Капитал», место церквей заняли «ленинские комнаты», райкомы и дворцы съездов. Вместо христианской веры следовало утвердить веру в коммунизм. Если проводившиеся Петром Первым в XVII веке реформы означали несомненное сохранение церкви, хотя и меняли еѐ социальный статус, то преобразования большевиков вели к возможно быстрому уничтожению церкви как таковой.

Теперь посмотрим, что произошло с исчерпавшим себя собиранием земель и экспансией. В качестве теории и программы всех своих действий новая власть провозгласила марксизм. Согласно марксизму, революционный переход от капитализма к социализму есть универсальный закон истории, этим маршрутом, рано или поздно, должны пройти все страны и народы. Правда, по Марксу подобные преобразования не могут быть искусственно навязаны или спровоцированы. Они носят объективно-исторический характер и возможны только после созревания соответствующих социальных предпосылок. Между тем, в Советской России вера в неизбежность мировой революции достигаемой с помощью вооружѐнной экспансии, мысль о еѐ неодолимости быстро и энергично внедрялись в сознание народных масс.

Мы раздуем пожар мировой

Церкви и тюрьмы сровняем с землѐй

Ведь от тайги до Британских морей

Красная армия всех сильней, –

пели красноармейцы 20-х годов.

Тезис об экспансии не был простой словесной страшилкой, он активно воплощался в жизнь. Молодая Советская Республика оказывала идейную, экономическую, военную помощь своим единомышленникам во всех тех случаях, когда подобная помощь вообще могла быть оказана. Механизмом осуществления такого влияния стал, в частности, Коммунистический Интернационал, созданный в Москве в 1919 году. И уже в1920 году Иосиф Сталин подготовил проект конституции социалистической федерации, в которую на первых порах предполагалось включить четыре государства – Россию, Польшу, Венгрию и Баварию. В трѐх из них коммунисты были близки к победе или побеждали, но надолго взять власть не смогли. И только изнуряющая Гражданская война, противостояние красным белого движения помогло Европе на время заслониться от экспансии большевиков. Именно в таком контексте воспринимал гражданскую войну Ленин, который в сентябре 1919 года писал: «Не понять даже теперь, что идѐт в России (и во всѐм мире начинается или зреет) гражданская война пролетариата с буржуазией, мог бы лишь круглый идиот» (Ленин В.И. Соч., изд. 2-е, М., 1926-32. т. 24. с.с.459-460).

Однако планы, которые не удалось реализовать в 20-е годы, были отчасти осуществлены позднее, после победы Советского Союза над фашистской Германией. В 50-е годы был создан «мировой социалистический лагерь», в который входили полтора десятка стран. Красный флаг развевался над Пекином и Тираной, над Берлином и Ханоем… Коммунистические партии и организации, иногда малочисленные, подпольные, а иногда и столь влиятельные, что были представлены в парламентах, существовали почти во всех странах мира. Коммунистическая экспансия продолжалась в 60-е, 70-е и даже 80-е годы. Она распространилась на страны Африки, Азии, Центральной и Латинской Америки.

Можно ли считать, что распространение Московского влияния означало своеобразное продолжение русской идеи в советских условиях? Вовсе нет, ведь собирание земель у нас происходило в XV–XVIII, начале XIX веков, т.е. в период, когда государства лишь формировались. В те времена не существовало международного права, а нормы, которые складывались в Европе, как раз предполагали возможность взаимопоглощения и интеграции. Россия собирала различные земли и территории, помогая их становлению в рамках единой и общей (а не сугубо русской или православной) империи. В отличие от этого Советский Союз направлял свою армию в другие, уже сложившиеся государства, нарушая их суверенитет и требуя, чтобы они шли с ним в едином строю. Ещѐ более важным, напомню, было то, что Россия с середины XIX века начала сворачивать экспансию, переходя к преимущественно качественному развитию. Поэтому говорить о расширении советского влияния как о продолжении русской идеи собирания земель невозможно.

Третьей составляющей русской идеи был, как мы помним, общинный коллективизм. Менялось ли что-то в этой сфере? В Советском Союзе коллективизм официально и открыто признавался важнейшей общественной нормой. Он считался одной из главных черт советского человека. На первый взгляд может показаться, что советский коллективизм есть прямое продолжение российской традиции. Однако в действительности «крестьянский мир» и «советский коллектив» отличаются принципиально. Община вырастала снизу, она служила своеобразным социальным ответом на вызов природы, на сложные для земледельцев погодные условия. А советский коллективизм насаждался сверху, его цель заключалась в повседневном контроле власти над личностью.

В СССР каждый человек с самого детства оказывался в коллективе – в школьном, пионерском, комсомольском. В зрелом возрасте также никто не мог укрыться в одиночестве: советские люди существовали в трудовых, партийных, творческих, воинских, спортивных, научных и т.п. коллективах. Социологи делят коллективы (точнее группы) на неформальные (их правила формируют сами участники) и формальные (действуют, в основном, по нормам и правилам созданным вне данной группы, контролируемым, в конечном счѐте, государством). Все советские коллективы были формальными, их руководители, от самых маленьких до самых высших, были обязаны сверять высказывания и действия каждого члена группы с официальными нормами и правилами. Коллектив подчинялся руководителю, а руководитель – государству.

Конечно, определить коллектив как формальный, вовсе не значит выставить ему отрицательную оценку. Но такая задача и не ставится, наша цель – показать принципиальное отличие общинного коллективизма и коллективизма советского. Какие именно нормы и ценности утверждал советский коллективизм, мы определим позднее.

Замечу только, что первый кинофильм, показавший, как может быть прав отдельный человек, а не коллектив, в котором он пребывает, вышел у нас в канун перестройки, – это картина Ролана Быкова «Чучело». Прежде же сомневаться в том, что «Я – последняя буква алфавита» было нельзя, и школьники как непреложный императив зазубривали строчки В. Маяковского «Единица – вздор, единица – ноль…»…

Набирая на компьютере этот текст, я вспоминаю другую давнюю историю о формальном характере советского коллектива, историю, которая произошла не в кино, а на самом деле. В канун нового, 1969 года редколлегия курсовой стенгазеты философского факультета, где я учился, решила сделать ударный номер. Наряду с прочими обратились и ко мне с просьбой написать о событиях в Чехословакии. Сделать это было очень сложно, поскольку мои взгляды противоречили официальной советской позиции. Как быть? Вариант с обманом и подстраиванием под линию партии я для себя исключал. Невыполнение поручения, а речь шла о задании, данном моим коллективом, тоже не устраивало. В конце концов, я решил написать то, что думаю, т.е. не соврать, и выполнить поручение. При этом я был почти уверен, что такую заметку всѐ равно не опубликуют.

Однако, члены редколлегии тоже не растерялись – они опубликовали очерк, сделав приписку «Редакция не согласна с мнением студента И.Чубайса». Стенгазета провисела на факультете ровно один перерыв, и потом куда-то исчезла. Через четыре месяца, в апреле 1969 года наша учебная группа, как, впрочем, и весь факультет, университет, город и страна в целом, собралась для получения «ленинского зачѐта». На это заурядное идеологическое мероприятие к нам почему-то пришли секретарь парткома факультета и прочее начальство. Когда очередь дошла до моей кандидатуры, вся группа была «за», а партийный секретарь – против. Ещѐ через пару дней я случайно узнал, что меня отчисляют из Университета (С членами редколлегии провели собеседование в парткоме.). Спас меня тогда отец, который работал начальником кафедры философии в военном вузе.Он написал от моего имени покаянное письмо в деканат. У отца потом тоже были неприятности, но это уже другая история.

Мог ли тогда коллектив не подчиниться официальным правилам, могла ли формальная группа стать неформальной? Нет, не могла, ведь даже самый маленький советский коллектив, самый что ни на есть первичный и незаметный, был под контролем государства и не мог отступить от официальной линии ни на шаг. Потому, что формировался он не снизу, а сверху.

Итак, мы вправе сделать вывод: новое государство отвергло прежнюю систему ценностей. То, что нуждалось в поддержке, было отброшено, то, что исчерпало себя, насильственно продолжили, а то, что работало, вывернули наизнанку.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Comments