Идеология и язык

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Идеология и язык. «Комидеология» основательно воздействовала на сам русский язык, на языки других живших в СССР народов, а через них – на сознание и мышление. В советских СМИ шѐл постепенный, непрерывный процесс подчинения русской лексики идеологизмам и «новоязу». В результате, на каком-то этапе у постороннего наблюдателя могло возникнуть ощущение, что вся бесконечно разноплановая жизнь человека и общества сводится в СССР к пяти – шести проявлениям. Все советские люди «с честью несли», «достойно встречали», «крепили оборону», «боролись за мир» и беспрерывно «всѐ теснее сплачивались». Одновременно мы узнавали, что там, в джунглях капитала, все загнивали, паразитировали, нещадно эксплуатировались и готовились «разжечь пожар третьей мировой»…

Поскольку брешь, отделяющая идеологический миф от советской реальности непрерывно расширялась, это получало своѐ отражение в языке. Идеологический язык становился всѐ более обозленным, агрессивным, военизированным. Поэтому наши рабочие преобразовывались в гвардейцев пятилетки, берущих за рубежом рубеж, за высотой – высоту. Крестьянство вело непрерывную битву за урожай, а животноводство (в условиях постоянного дефицита мясных продуктов) превращалось в ударный фронт. Армия работников науки, как и армия работников искусств, тоже с кем-то вела постоянные сражения. И пролетарский поэт в исступлении умолял: «я прошу, чтоб к штыку приравняли перо!».

Другая особенность идеологического языка состояла в беспардонном паразитировании на всѐм, что было наработано в языке неидеологическом. Отказ от веры не мешал партии называть рубежи родины священными, но термин «одержимый», в религии неприемлемый, становился у «компропагандистов» поощрительным. Апелляция к нормальным человеческим чувствам позволяла идеологам называть политбюро и советское правительство родными. Партийные идеологи запретили секс, лица женского пола лишались половой принадлежности, в советских песнях их называли «девчата» или «девчонки», но никак не девочки. Разрешены были ещѐ и «мальчишки». И только В. Высоцкий в не публиковавшейся песне о Нинке умудрялся публично и доверительно сообщать – «А мне плевать, мне очень хочется». Зато всем советским людям, выслушивавшим очередное выступление генсека, предписывалось это делать с «чувством глубокого удовлетворения». Ну а те, кто нарушали идеологические догматы, делали ни что иное, как «грубо извращали марксизм». Неожиданно признанные крамольными, например, генетика и кибернетика, тут же нарекались «продажными девками американского империализма».

Чтобы подчеркнуть, что советские люди живут в каком-то особом мире, с особыми правилами, что нам никто не указ, что мы сами знаем, что и как, большинство социально значимых понятий употреблялось только вместе с идеологическими довесками. Концепты родина, человек, труд, демократия, справедливость, законность, мораль, искусство и т.п. приобретали весомость, только став либо советскими, либо социалистическими. Без этих прилагательных они не употреблялись, либо приобретали какой-то непонятный, чаще всего враждебный, оттенок. Но прежде, чем осваивать первые социально-политические термины, советский человек должен был усвоить саму идеологизированную систему координат, исходные правила построения картины реальности, которая жѐстко разрывала единый мир пополам и настраивала его на конфронтацию. Радио и телевидение, газеты и журналы постоянно повторяли чеканные формулировки – два мира – две системы, два мира – две морали, два мира – две идеологии. Мир капитала в представлениях советского человека противостоял миру социализма.

Описанные преобразования часто приводили к тому, что смысл ключевых слов приобретал значение, противоположное исходному. Как писал автор романа-антиутопии «Восемьдесят четвѐртый» английский писатель Д. Оруэлл, свобода – это рабство, мир – это война, любовь – это ненависть… Та же мысль выражена в известной песне А. Галича:

Мы стоим в защиту мира - мы готовимся к войне,
Ты же хочешь, как Шапиро, прохлаждаться в стороне.

Собственностью советского государства стали не только поля и леса, заводы и фабрики, но и сам язык, а значит – человеческая мысль!

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница