Советский проект как реализация коммунистической идеологии. Что такое коммунистическая идеология?

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Советский проект как реализация коммунистической идеологии.

Что такое коммунистическая идеология?

Раскрыв любую советскую газету, вы встретите многократное повторение термина «коммунистическая идеология», при этом вы никогда не увидите раскрытие его содержания. Ссылки газет на статьи и речи Ленина тоже были постоянными, но книги Ленина желающий мог прочитать, а книги под названием «Коммунистическая идеология» не было ни в одной библиотеке. Правда, какие-то «идеологические отблески» можно отыскать в советских учебниках по историческому материализму, в словарях и энциклопедиях, но все эти краткие ответы оказываются крайне невнятными, замутнѐнными и маловразумительными. Например, в «Философском словаре», изданном в Москве в 1980 году, мы находим – «идеология – система взглядов и идей: (вот спасибо!) политических, правовых, нравственных, эстетических, религиозных, философских» (с. 123). Дальше говорится про надстройку, научность и ненаучность и прочую дребедень. Что-то действительно понять про «комидеологию» из этих дефиниций совершенно невозможно.

Если за разъяснением обратиться к классикам нового учения, интрига ещѐ больше обострится, поскольку именно К. Марксу принадлежит работа «Немецкая идеология» (Соч., т. 3), впервые изданная в СССР в 1956 году, в которой он показывает, что всякая идеология есть искажѐнная, деформированная картина реальности. Что же до термина «коммунистическая идеология», таковой никогда не употреблялся ни автором «Капитала», ни его единомышленником Фридрихом Энгельсом и был им абсолютно неведом.

Стремясь избавиться от гнетущего невежества, найдя странный ответ у якобы самого создателя «комидеологии», я обратился к трудам ведущего западного специалиста по проблеме идеологии, немецкого философа Карлу Манхейму. Внимательно перечитав его работу «Идеология и утопия», я сделал из неѐ всего одну выписку: «В каждом обществе есть социальные группы, главная задача которых заключается в том, чтобы создавать для данного общества интерпретацию мира. Мы называем эти группы «интеллигенцией» (К.Манхейм. Диагноз нашего времени. М., 1994. Идеология и утопия, с. 15). Сказано точно, но это ответ не на наш вопрос. Внимательно изучив ещѐ 300 страниц текста, я с сожалением констатировал, что и на сей раз, практически ничего про «комидеологию» не узнал или, точнее, узнал то, чего не ожидал. Стало понятно, что идеология вообще и советская коммунистическая идеология – это очень разные, не совпадающие феномены.

Тогда я решил поискать работы западных авторов, написанные специально о коммунистической идеологии. Книга Алена Безансона «Интеллектуальные истоки ленинизма» вышла в Москве в 1998 году, через год после публикации во Франции. Еѐ первая глава так и называется «Идеология». Увы, убедительного ответа я не нашѐл и здесь, хотя разные удачные наблюдения и характеристики у А.Безансона встречаются. Специфика «комидеологии» хорошо схвачена, например, в таком тезисе: «Идеология – это форма верования, в котором больше нет ничего религиозного, и она всеми силами отрицает, что она является верованием» (с. 26).

В постперестроечное время я иногда оказывался на встречах и конференциях, где присутствовали также главные идеологи компартии последних лет. Люди, прежде абсолютно недоступные, оказывались рядом со мной. Пользуясь случаем, я всегда задавал им один и тот же вопрос – что такое «комидеология»?

21 февраля 2002 года в Санкт-Петербурге проходил гражданский форум. На нѐм присутствовал бывший секретарь ЦК КПСС по идеологии В.А. Медведев. В ответ на мой вопрос, Вадим Андреевич иронично улыбнулся, пожал мне руку и ответил «Игорь, я занимался только идеологией перестройки». Несмотря на мои настойчивые просьбы, добавить к сказанному он ничего не захотел.

28 ноября 2003 года на презентации книги А.Н. Яковлева «Свобода – моя религия» в Центральном доме литераторов в Москве на мой традиционный вопрос бывший член Политбюро ЦК КПСС ответил без запинок – «Нетерпимость! Это нетерпимость». А потом добавил, – «нам нужно вырваться из 1000-летнего рабства».

5 января 2004 года в посольстве Швейцарии в Москве проходил неформальный музыкальный вечер, где присутствовал М.С. Горбачѐв. Когда начался фуршет, я подошѐл к Михаилу Сергеевичу, чтобы и ему задать свой вопрос, но начал издалека. Напомнил, как в апреле 1990 года за создание Демократической платформы в КПСС я был по команде из Политбюро исключѐн из партии, а спустя 10 лет, вместе с приехавшим к нам на годовщину Горбачѐвым, отмечал демплатформовский юбилей… Наконец, добрался и до главного вопроса. «Да вы сами всѐ знаете и в книжках пишете, – стал уходить от ответа бывший генсек. Но потом все-таки согласился пояснить. «Комидеология – это попытка превзойти даже религию, исключить все другие точки зрения и позиции», – сказал Михаил Сергеевич и дальше продолжал развивать и растолковывать эту мысль.

По правде говоря, ко времени этих бесед, у меня уже был ответ на ключевой вопрос. Но хотелось себя проверить, вдруг «первоисточники» раскроют что-то такое, чего мне в голову не приходило. Увы, никаких откровений не случилось, впрочем, это показательно само по себе. Поэтому вернусь к прерванному поиску, чтобы затем сформулировать и само решение.

В отличие от русской идеи, разобраться с «комидеологией» не удавалось ни через анализ семантического поля советской поэзии, ни через контент-анализ партийной периодики… Тогда я попытался подойти к проблеме с другой стороны. Может быть, значение интересующего нас понятия раскроется не через то, что в тексте присутствует, а через то, чему в тексте присутствовать не позволяется? И ещѐ один нетрадиционный приѐм: поскольку обращение к ранее проведѐнным научным исследованиям результата не давало, следовало его поискать в художественной литературе и искусстве. Известно, что серьезные художники, писатели часто раньше других видят или, может быть, чувствуют закономерности, ни кем до них не подмеченные.

В.М. Шукшин в своих дневниках как-то заметил: «Если бы половина всех советских лозунгов была реализована, жизнь была бы уже раем». В 60-70-е годы в оборот вошла такая характерная идиома – «не выдавайте желаемое за действительное». В вышедшем в годы перестройки фильме Э. Рязанова «Забытая мелодия для флейты» запомнилась специфическая сцена: по вагону электрички идут с гармошкой два отставных идеологических работника и поют развесѐлую песню:

Мы не сеем, не пашем, не строим,
Мы гордимся общественным строем.
Мы бумажные важные люди,
И мы были, мы есть и мы будем.

Всѐ это, наконец, и привело к долгожданному выводу. В СССР специально и сознательно создавался разрыв между официальной картиной действительности и самой этой действительностью, между жизнью и еѐ идеологической моделью. Картина жизни, представленная коммунистической идеологией, всегда соответствовала коммунистической идее, а сама жизнь ей противоречила! Теперь можно, наконец, понять, чем занималась огромная армия идеологов от соответствующего отдела ЦК и курирующего его секретаря ЦК, через ЦК всех союзных республик, через идеологические отделы обкомов, горкомов и райкомов партии (плюс те же отделы в комсомоле) до секретарей парткомов и цеховых секретарей всех предприятий и учреждений.

Коммунистическая идеология – это искажение подлинной картины реальных социальных процессов через полное утаивание от общества информации, через еѐ искажение с целью поддержания мифа о строительстве коммунизма. Коммунистический миф, в свою очередь, был необходим как главный фактор легитимации и сохранения существующей власти.

«Комидеология» – это, фактически, самая широкая и всеобъемлющая государственная цензура. Можно ещѐ уточнить: «комидеология» – это совокупность тайных, никогда не объявлявшихся обществу принципов и методов, в соответствии с которыми цензурируется весь доступный высшей власти информационный поток, а также результат такого цензурирования, т.е. сама препарированная информация. Поясню еще раз, «комидеология» – это тайные принципы искажения информации а также сама информационная картина, являющаяся результатом такой обработки.

Итак, с помощью огромной идеологической машины, вся циркулирующая в стране информация оказывалась под полным контролем государства. О том, как именно этот контроль осуществлялся, я расскажу коротко. (Люди постарше вряд ли об этом забыли, но нынешние среднее и младшее поколение, как правило, не имеют никакого представления о «комидеологии».)

Поставленные властями цели достигались несколькими способами. Весь информационный поток, направляемый в страну из-за рубежа, немедленно пресекался. Система радиоглушения лишала возможности нормально слушать западные радиостанции, на западные газеты подписаться было нельзя, и внутри страны они не продавались (за исключением нескольких столичных гостиниц). Переписка с Западом фактически пресекалась. Причѐм само существование системы информационного контроля (кроме глушения) власти не признавали. Вспоминаю, в этой связи, историю одного хитроумного француза, который постоянно отправлял на московские адреса заказные письма антисоветского содержания с уведомлением о вручении. Письма, разумеется, не доходили до адресата, уведомление не возвращалось во Францию, и отсылавший регулярно получал хорошую финансовую компенсацию за пропажу отправлений от Международной организации почтовой связи, в которую входила и советская почта.

Не менее жестко, чем внешняя, контролировалась информация и внутри страны. Любой текст перед печатанием в типографии проходил цензуру, которая официально не существовала и называлась Главлитом (полное наименование этой организации, имевшей хорошо разветвленную структуру, звучало так: «Комитет по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР»). В советских газетах, журналах, в книгах в выходных данных почти всегда указывался не только тираж, объем и т.п., здесь ставилась также буква и рядом с ней непонятные 5 цифр (например Л-73771). Это и есть цензорный знак (в СССР не было периода без цензуры, но был период, когда сам знак не ставился). Абсолютная цензурируемость советских СМИ приводила к тому, что страна жила с отставанием на сутки от всего остального мира. Кое-что из того, что они из выпусков новостей знали сегодня, мы узнавали только завтра.

Идеологическая обработка происходила повсеместно; на улицах вывешивались соответствующие плакаты и лозунги. Все трудящиеся (не только члены партии) должны были проходить через систему партийно-политической учѐбы и регулярно повышали свой «идейно-политический уровень» по месту работы, а иногда и с отрывом от производства. Каждый работник был обязан усвоить официальную трактовку происходящих в стране и за рубежом событий. В канун и во время советских праздников, юбилеев (100-летие Ленина, 50-летие Октября и т.п.) идеологическая обработка резко усиливалась.

Индивидуальные поездки за рубеж практически не существовали, разрешались только поездки в составе группы, где был соответствующий руководитель. Для вхождения в такую группу требовалась, прежде всего, не виза другого государства, а виза-разрешение советской госбезопасности – на право выезда из своей страны. Для этого надо было иметь не только соответствующую биографию, положительную характеристику с места работы, но и пройти через гласный контроль-собеседование партийных органов и негласный контроль органов КГБ. Несмотря на все эти меры, количество невозвращенцев и перебежчиков постоянно увеличивалось.

Описывать все ветви огромного идеологического древа – дело долгое, но не могу не сказать об особой сфере деятельности – о людях творческих профессий. Здесь контроль властей носил особо тяжѐлый, драматический, а иногда и просто трагический характер. Всякая написанная художником картина, что бы быть выставленной в галерее, должна была получить визу «выставкома», пьеса, чтобы быть поставленной в театре, а затем, чтобы быть включѐнной в репертуар, должна была иметь разрешение «реперткома». Аналогичный механизм существовал в отношении музыки, кино, литературы и т.д. Что бы режиссѐр мог начать съемку фильма – запустить его в производство – требовалось пройти 14 цензурных инстанций, чтобы законченная картина вышла в прокат, необходимо было получить ещѐ 7 цензурных разрешений. Не должно удивлять, но и не должно быть никогда забыто, что Владимир Высоцкий за свою творческую жизнь ни разу не выступил под отпечатанную афишу, зато посмертно, в разгар перестройки был награждѐн «ленинской?!? премией». Василий Шукшин так и не снял свой главный, задуманный за 10 лет до кончины фильм «Я пришѐл дать вам волю». Сколько книг не было написано, сколько рукописей сгорело, сколько спектаклей не поставлено, сколько кинокартин оставалось на полках. Сколько живых, творческих судеб было искромсано идеологической мясорубкой!

Продолжительное использование «комидеологии» привело к тому, что в 70–80-е годы стало уже просто невозможно выступать на телевидении, печататься в газете и при этом говорить своим голосом, высказывать своѐ собственное мнение. Важнейшей проблемой, порождѐнной введением «комидеологии», стала проблема свободы, прежде всего, свободы слова. Свободную человеческую мысль сжимали страшные идеологические тиски. Одновременно, «комидеология» была своеобразной «фабрикой грез», заменявшей и приукрашивающей реальность. Не религия, а «комидеология» была духовным опиумом для народа. Духовные потребности, не удовлетворяемые в реальной жизни, суррогатно компенсировались через теле- и кинопрограммы. Причем, чем меньше действительность походила на еѐ идеологическую модель, тем активней и интенсивней становилась идеологическая работа, или, точнее, обработка населения.

Во всех крупных библиотеках существовал тайный отдел, т.н. «спецхран» в который не допускались обычные читатели. Здесь находилась свободная западная, «самиздатская» и «тамиздатская» литература и здесь должны были «оттачивать» своѐ мастерство идеологи разного уровня. В результате свободно высказываться, писать, творить в СССР стало, фактически, невозможно. Через игольное ушко цензуры удавалось, не запятнав себя, пройти лишь тем, кто в совершенстве овладевал эзоповым языком, кому удавалось объясняться намѐками. Вы помните как в последних кадрах фильма «Доживѐм до понедельника» к зрителю обращается учительница? Она обсуждает с коллегой–историком судьбу сгоревших школьных сочинений. Оказывается, одно из них она успела прочитать и знает что в нѐм было написано. В этот момент оператор снимает лицо крупным планом – мы видим во весь экран глаза учительницы, которая говорит: «Счастье – это когда тебя понимают».

«Комидеология» была в СССР главным нормообразующим институтом. Потому и самым страшным преступлением в Советском Союзе были не какие-нибудь банальные убийства, грабежи или изнасилования. Самыми страшными были попытки преодоления цензуры, инакомыслие, диссидентство и самиздат, т.е. внецензурное, свободное представление своих воззрений.

Слово «диссидент», т.е. человек не согласный с коммунистической идеологией, вошло в советский лексикон в начале 70-х годов прошлого века, но люди, негативно относящиеся к происходившим в стране изменениям, заявили о себе сразу, как только эти изменения начались. Власти с самого начала понимали, что воздействие на информацию, любое еѐ искажение, запрещение, подтасовывание не может стать абсолютной гарантией лояльности общества. Поэтому, одновременно с созданием коммунистической идеологии в узком смысле, т.е. устройства по препарированию информации, была создана идеологическая система в широком смысле – аппарат воздействия непосредственно на людей. Всех, кто мог оказаться опасным для новой власти, тем более реально ей противодействовал, ждала разветвленная система предупреждений, наказаний и санкций – от выговора, исключения из партии, понижения по службе, увольнения до отправки в ГУЛАГ (Главное управление лагерей) на принудительные работы без права переписки и с высшей мерой наказания. Система ГУЛАГа описана Александром Исаевичем Солженицыным в его запрещѐнном в СССР и переведѐнном на десятки языков мира исследовании «Архипелаг ГУЛАГ». Между тем, далеко не все страницы этой трагической части советской истории перевѐрнуты. Известна официальная цифра погибших в Великой Отечественной войне – Советский Союз потерял 27 миллионов человек. Количество погибших в результате ленинско-сталинских репрессий до сих пор официально не названо, хотя по оценкам демографов, историков и других специалистов оно превышает количество погибших в войну. Сколько людей вообще пострадало от незаконных репрессий – не известно даже приблизительно. Работавшая более 10 лет государственная Комиссия по реабилитации жертв политических репрессий при президенте СССР, а затем – при президенте РФ во главе с неизменно возглавлявшим ее А. Яковлевым, подобные отчѐты не представила.

Подытоживая, можно сказать, что в широком смысле слова идеологическую работу, сознавая или даже не сознавая это, выполняли миллионы людей, среди них – пограничники и «глушилщики», октябрятские вожатые и газетные редакторы, сочинители песен и охранники ГУЛАГа. И все это делалось ради настойчивого напоминания альтернативы: веришь в советский коммунизм – будешь достойным обитателем «соцлагеря», не хочешь верить – отправляйся в лагерь исправительный. Вся эта огромная, многоуровневая, всѐ пронизывающая скрыто-открытая разветвлѐнная система существовала как добавление к коммунистической идее, еѐ и следует называть коммунистической идеологией.

Рассуждая об идеологии, советские учебники совершенно справедливо отмечали, что господствующая идеология – это воля господствующего класса, возведѐнная в закон. Спрашивается, кому была нужна мифологизированная, абсолютистская картина мира, согласно которой «там» всѐ умирало и загнивало, а «тут» всѐ было самым передовым и прогрессивным? В сохранении «комидеологии» была кровно заинтересована реальная власть, никогда не называвшая себя вслух по имени – «партгосноменклатура».

Созданная «комидеологией» модель делала власть правящего класса абсолютной и неприкасаемой. Ему она и была нужна. Власть была сконструирована таким образом, что требовалось еѐ непрерывно восхвалять. Сколько-нибудь серьезный и объективный разбор еѐ природы, критика еѐ основ или просто критика власти становилась не просто невозможной, она объявлялась антисоветским преступлением. Ведь критиковать самое передовое могут только заклятые враги трудового народа, по отношению к которым Ленин призывал быть абсолютно безжалостным! Собственно говоря, по официальной «комидеологической» версии никакой специфической власти вообще не было, был просто «авангард рабочего класса и колхозного крестьянства». Таким образом, система самозамыкалась, постоянно воспроизводя самое себя.

Вопрос об устройстве и функционировании «партгосноменклатуры» – это отдельная большая тема, исследование которой, кроме упоминавшейся работы М. Восленского, у нас почти не проводилось. Приведу здесь только самые краткие выводы из нее. Номенклатура – ограниченный круг руководящих чиновников – имела своѐ специфическое строение. Высшее руководство, например, Политбюро, утверждали список руководителей следующего уровня, которых оно назначало. Этот второй уровень начальников подбирал и назначал свой слой чиновников более низкого ранга и т.д. Правила назначения, перемещения, повышения по службе никак не зависели от тех, кем руководят. Всѐ определял тот, кто руководит. Главным достоинством чиновника были не профессионализм и квалификация, а его преданность вышестоящему боссу. Поэтому министром культуры мог быть химик, а министром коммунального хозяйства – однополчанин генсека, работавший до этого директором бани.

Провалив работу на своѐм посту (ведь указания сверху были в интересах верха, а не в интересах народа и государства), номенклатурщик не мог быть снят, его перемещали на другой пост в другом регионе страны, часто с повышением. Главным стимулом чиновника к выполнению вышестоящих указаний была тайная, строго ранжированная система привилегий, которая делала жизнь властителей совершенно непохожей на жизнь обычных советских людей. Попав в эту систему и вкусив еѐ прелести, номенклатурщик оказывался абсолютно деморализованным, не способным говорить правду, принимать эффективные решения. Самым страшным для него было выпасть из системы и лишиться льгот. Аналогии здесь просматриваются не только с Киевской Русью, но, увы, и с современностью, с Россией постсоветской. По данным М. Восленского, численность советской номенклатуры составляла приблизительно 2 миллиона человек.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Comments