Специфика преобразований в постсоветской России. Россия и Центральная Европа.

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Специфика преобразований в постсоветской России. Россия и Центральная Европа. Пик идейно-идентификационного кризиса Советского государства пришѐлся на 1991 год. Его главными итогами стали распад цензурно-репрессивной системы, называвшейся коммунистической идеологией, раскол, а затем самораспад и официальный запрет на деятельность КПСС и большинства порождѐнных ею структур. Лишѐнный сплачивающей идеи, распался также и сам Союз ССР. Однако нетронутым, неприкосновенным и хорошо сохранившимся остался прежний правящий слой – номенклатура. Нынешняя власть, плоть от плоти и кровь от крови номенклатуры, стала называть себя политической элитой или просто элитой, с рядом оговорок еѐ можно было бы назвать политическим классом. Хотя процессы, происходившие внутри этой страты, выражаясь языком социологов, исследованы очень плохо, о некоторой внутриноменклатурной специфике и трансформациях мы поговорим чуть позже.

Пока же вкратце отметим следующее. Никаких официальных государственных правовых действий в отношении правившей номенклатуры за прошедшие годы предпринято не было, ибо номенклатура и осталась основой и реальным хозяином государства. Однако, в результате происходивших изменений, представители различных еѐ групп и слоѐв некоторое время оставались деморализованными. На следующий день после провала т.н. путча – 22 августа 1991 года – многие аппаратчики ЦК КПСС фотографировались на баррикадах у Белого дома. Так они намеревались не только увековечить самих себя, но и задокументировать лояльность новой власти. Победи поддерживаемые этим аппаратом путчисты, защитники демократии едва ли смогли бы сниматься у стен Кремля, разве что на его лобном месте. После запрета КПСС номенклатура довольно быстро раскололась на два крыла – на т.н. демократов и т.н. коммунистов. Какая-то часть чиновников – в центре и на местах – действительно лишилась привилегированных кресел. Но в целом прежнюю власть не изгоняли в эмиграцию и не отправляли на Соловки. Она лишь крайне неохотно поменяла красное полотнище и бюст Ленина на российский триколор. Замечу, что после разоблачительного доклада Н. Хрущѐва на ХХ съезде КПСС о массовом сталинском терроре (и поныне он деликатно называется «культом личности») в стране прошло несколько уголовных процессов по делам работников госбезопасности. В постсоветской России даже подобные показательные акции сделаны не были. Суды над бывшими гебистами и номенклатурными руководителями состоялись лишь в странах Балтии.

В странах Восточной Европы, хотя и с большими трудностями и некоторой непоследовательностью, освободившихся из «соцлагеря», разрыв с «народной демократией» произошѐл официально и на разных уровнях – государственном, конституционно-правовом, имущественном. В отличие от этого, современная Россия является не только юридическим, но и фактическим, сущностным преемником Советского Союза.

В Центральной Европе и странах Балтии происходит реституция, т.е. собственность через множество смягчающих механизмов, возвращается историческим хозяевам и их прямым наследникам. В научной и массовой периодике этих стран появилось множество статей, где показываются плюсы и минусы, ошибки и просчѐты реституционного законодательства, описано множество новых трудностей и проблем, связанных с возвращением собственности. Но там нет ни одной статьи, где бы утверждалось, что возврат награбленного настоящему хозяину незаконен. В нашей же стране проведенная приватизация абсолютным большинством граждан оценивается именно как незаконная.

Понятно, что Путиловский завод, фабрику Монпансье, Зимний дворец, как и многие другие «объекты недвижимости» возвращать сегодня весьма проблематично. Их хозяева и их потомки уничтожены или попросту не намерены возвращать себе единожды утраченное. Однако небольшая часть национализированного большевиками имущества может быть возвращена и теперь. Это касается, в частности, едва сохранившихся семейных усадеб и поместий, исторических и мемориальных памятников, присвоенных, но не сохраняемых и не охраняемых государством. Если реституция коснѐтся только одного–двух процентов объектов, то и это может существенно и позитивно повлиять на инвестиционный климат, на доверие к закону, на поведение русских эмигрантов и их потомков, на общую социально-нравственную и идейно-ценностную атмосферу в стране и вокруг неѐ.

Нынешняя власть ведѐт себя, как всегда, непоследовательно. Официально она заявила об отказе от реституции, в частных разговорах высокопоставленные чиновники подчѐркивают, что итоги Гражданской войны признаются и не должны пересматриваться. Однако полностью исключить реституцию не в силах даже нынешние властители. И хотя заводы, банки и даже землю, отобранную у кулаков в 30-е годы, никто не вернул, специфический вариант частичной реституции происходит у всех на виду. Речь идет не только о Смирновской водке, законный владелец торговой марки которой живѐт теперь в Москве. Храмы и земля вокруг них также возвращаются историческому собственнику – православной церкви. Впрочем, здесь надо сделать уточнение. После 1991 года РПЦ получала храмы в долгосрочную аренду, а с 2004 года – в своеобразную «пожизненную собственность», термин «реституция» в документах не фигурирует.

Вопрос о собственности является одним из самых важных для любого общества и государства. Ведь всякий настоящий собственник заинтересован в развитии своего предприятия, как составной части национальной экономики, в росте потребления, а значит уровня жизни народа, в конечном счѐте – в поступательном развитии своей страны. Законный собственник прочно стоит на ногах, свои экономические интересы он переводит в правовые, политические и т.д., транслируя их законодателям, управленцам и создавая соответствующее социально-политическое пространство. Становление законного бизнеса ведѐт к укреплению общественной стабильности. Однако в постсоветской России такой процесс по-настоящему и не начался, а о причинах сложившейся ситуации мы поговорим чуть позже.

Наряду с реституцией, не проводившейся в новой России, в ряде стран Центральной Европы был осуществлѐн достаточно болезненный процесс люстрации. Представители коммунистической номенклатуры были лишены возможности продолжать работу во власти, а также лишены права заниматься педагогической деятельностью. В сферу управления и воспитания пришли новые, а, нередко, и старые люди, преследовавшиеся коммунистическими режимами. Говоря кратко, в результате двух описанных процессов – возвращения собственности и отстранения номенклатуры – в Центральной Европе происходит процесс, который можно назвать преемством, возвращением национальной идентичности, восстановлением собственной, аутентичной системы ценностей.

Ничего этого не удалось сделать в новой России, где не произошло внятного и чѐткого расставания с прежним тоталитарным государством. Вместо его демонтажа производится частичная перестройка и частичное реформирование. Впрочем, с 1993 года у нас действует новая Конституция, которая отменяет Советы как орган власти и запрещает существование официальной идеологии. Но это – лишь часть шагов, которые не получают должного продолжения. Само отношение общества к советскому прошлому, судя по итогам социологических опросов, изменилось за прошедшее десятилетие от «в основном отрицательного» к «вполне приемлемому и положительному».

Такие трансформации не случайны, их порождает целый ряд обстоятельств. С одной стороны, во власти, как уже говорилось, остался прежний слой, обладающий необходимыми информационными и пропагандистскими ресурсами. С другой стороны, экономическое положение большей части населения в результате производимых экономических реформ резко ухудшилось. Значительная часть российского общества живѐт сегодня хуже, чем в «застойные» советские времена, когда, перефразируя формулу «пиво не разбавлено – буду недоливать», власти действовали по принципу «идеологически мы им уже врезали, так пусть у них в кошельках хоть что-то звякает». Ухудшившееся экономическое положение народа порождает соответствующую оценку общественным мнением происходящих изменений.

Реальные экономические реформы, проводившиеся в других странах, имели совсем иной общественный резонанс. В послевоенной Германии, в период реформ Людвига Эрхарда, немцы каждый квартал и даже каждый месяц ощущали конкретные, позитивные экономические изменения – снижалась инфляция, увеличивались доходы, рынок товаров постепенно становился более насыщенным. Нечто подобное происходит в современном Китае. Преобразования, начатые Дэн Сяопином, включают в экономическую деятельность новые слои и группы населения, растет материальный достаток, обеспеченность жильѐм, заметно совершенствуется народное здравоохранение. В положительную сторону меняется дух нации, растѐт общественный оптимизм, удивительно быстро и энергично укрепляется необходимый для всякой страны патриотизм. В России, к сожалению, ситуация совсем иная. Бесконечные разговоры о реформе сопровождаются стагнацией и снижением жизненного уровня, ростом смертности, снижением рождаемости и другими негативными процессами.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница

Comments