Свобода как результат разочарования во всѐм, кроме самого себя

Игорь Чубайс
10 января 2015 года Игорю Борисовичу Чубайсу присвоена Интернет-награда "Просветитель России" за книгу "РАЗГАДАННАЯ РОССИЯ"

Свобода как результат разочарования во всѐм, кроме самого себя. Религиозный кризис, дополненный кризисом вождизма, привел людей к полному разочарованию в авторитетах. Верить оказалось некому и рассчитывать пришлось лишь на самого себя. В условиях кризиса всех ценностей главной становится идея Свободы, т.е. отказ от всяких внешних, несозвучных с собственными настроениями и желаниями норм. История российской свободы заметно короче свободы западной, но, может быть, поэтому она оказывается более насыщенной и поучительной.

Мы и раньше догадывались, что сломать тоталитаризм может лишь человек свободный. Надо было только собрать стотысячный митинг и гаркнуть в микрофон, что король – т.е. власть, КПСС, политбюро – голый. И после десятка-другого подобных акций король в действительности притворился… мѐртвым. В отказе от внешних, фальшивых правил роль свободы бесценна. Но неземной восторг от полной свободы, сохранявшийся недолгое время, затем начал плавно растворяться. Утверждение свободы порождало новые, совершенно неожиданные проблемы.

Одно из базисных затруднений связано со следующим обстоятельством: всякая нормальная социокультурная система имеет разноуровневое, сложное иерархическое строение. Свободное перескакивание с одного уровня на другой, их смешение порождают деструктивные результаты, вплоть до разрушения самого исходного образования. Это только в обычной многоэтажке можно переселиться с пятого этажа в равноценную квартиру на 10 этаже, при этом ничего не выиграв и не потеряв. Своеобразная многоэтажная система, которую представляет собой человеческое общество, устроена совсем по-другому.

Поясним этот философский тезис конкретными примерами. Каждый из нас является на свет принадлежащим к определѐнному полу – мужскому или женскому. Каждый чувствует себя свободно и естественно в том гендерном пространстве, в которое его поместила природа. Комплекса несвободы ни у мужчин, ни у женщин не возникает. (О смене пола здесь говорить не стоит, это другая тема.) Причѐм ни до, ни после рождения никто не тянул жребий, не принимал осознанное решение о принадлежности к определѐнному полу, решение принималось без нас.

Другой пример. Тысячу лет назад Киевская Русь сделала свой религиозный выбор, восточные славяне приняли православие. С тех пор из поколения в поколение передавалось правило предков – новорожденного младенца следует нести в церковь и крестить. Никто не дожидался его совершеннолетия, призыва в армию или вступления в брак. Никто вообще не задавал никому никаких вопросов. Но проблем со свободой выбора и здесь не возникало. Точно также никому не приходит в голову определять на референдуме свой язык, этничность, имя или фамилию. И никто не говорит в этой связи о каких-то нарушениях прав человека. Почему? Да потому, что явно или неявно люди признают – выбор природы делает природа, выбор народа принадлежит народу, а выбор некоей большой социальной группы в руках этой группы, и негоже все эти права присваивать отдельному индивиду. Абсолютизация свободы или, иначе, супериндивидуализм, т.е. необоснованное вмешательство человека в чужую сферу, в чужой уровень-этаж компетенции, действует разрушительно на социальные связи и на общество в целом.

«Свободен ли ваш выбор?» – такой вопрос задают во время бракосочетания, и он вполне уместен, семья – дело личное. Семья – это тот «этаж», на котором человек обоснованно поселяется по своему личному, суверенному праву. Но если объявлять человека абсолютно свободным, если наделять его правом решать за всех – и за историю, и за нацию, и за природу, и за космос – это означает в тоже время возлагать на него непомерный груз ответственности, хотя этот груз, как ни странно, не всегда и не всеми осознаѐтся. Более того, свободный человек в принципе не может быть избавлен от груза ответственности, но, не замечая этого, он фактически, в неявной форме, перекладывает свою ношу на плечи более широких общностей, за ошибки одного расплачиваются многие другие. В итоге абсолютизация свободы превращается в тоталитаризм наизнанку, ибо оказывается неправомерным присвоением индивидом чужих прав. Нормальное поведение должно быть совсем иным: когда правомерный выбор сделан, подчеркну, выбор сознательный, свободный, одобренный большим сообществом, у отдельного человека появляется не право, а культурно-цивилизационная обязанность этот выбор сохранять, защищать и поддерживать.

Проанализируем теперь совсем иную принципиальная сложность, порождаемую абсолютизацией свободы. Объявив себя совершенно свободным, человек тем самым объявляет излишним весь предшествующий человеческий опыт. За свою историю прежние поколения что-то поняли, к чему-то пришли, что-то осознали. Но свободный человек ставит себя выше всех этих достижений, он действует, отметая все сложившиеся культурные нормативы, превращая себя, таким образом, фактически, в нового дикаря.

Отменив вековечные правила и табу, индивид снимает запреты также и со своих собственных глубинных страстей и инстинктов. А эти инстинкты хорошо известны и исследованы З.Фрейдом – эрос и танатос, удовольствие и разрушение. Свободный человек выпускает на волю, не окультуривая, не оцивилизовывая, свою агрессию и эротику. Не трудно ответить на вопрос, несколько упрощающий, но хорошо проясняющий рассматриваемую ситуацию. Что выберет свободный телезритель, если по одному каналу ему предлагают беседу о творчестве Достоевского, а по другому демонстрируют «группенсекс»? Снижать нормы и нравы куда проще, чем их возвышать, ибо это соответствует естественной природе и противоречит искусственной культуре. Под горку всегда легче, чем в горку. И свободное телевидение превращается в мощную машину социальной деградации: больше насилия – больше аудитория, выше рейтинг, дороже реклама, солидней дивиденды, еще больше аудитория, еще больше дивиденды и так далее. Человека можно не только специально спаивать, но и целенаправленно оболванивать, для этого необходима только свобода. К тому же подобное оболванивание воспринимается молодым, неискушѐнным и неопытным зрителем как нечто страшно привлекательное и заманчивое. «Бери от жизни все», «Райское наслаждение…», «Два удовольствия в одном» слышим мы очаровывающие женские голоса…

На обложках журналов не увидеть новых моралистов, проповедников, интеллигентов и интеллектуалов, зато глянцевых Клаудий Шифер и Михаелей Шумахеров – хоть отбавляй. И все это в то самое время, когда экстремизм, экология, история в целом бросают все новые и новые вызовы.

Подробно проанализировав ситуацию вокруг свободы, мы вправе сделать столь же значимые выводы относительно всяческого авторитаризма. Ровно те же проблемы, которые порождает абсолютизация свободы, порождает и абсолютизация или преувеличение какой-либо социальной группой еѐ властных полномочий. Авторитаризм точно так же вызывает сбой и противоестественное перемешивание уровней ответственности, собственно, он в этом и заключается. А отсюда – деградация общественных нравов, слом вековечных традиций, правовых и нравственных норм. Кроме того, наделение властвующей группой себя повышенными правами за счѐт других всегда сопровождается социальной деградацией самой этой группы и еѐ авторитарных руководителей. Узники сталинских лагерей ещѐ имели шанс восстановить себя, выйдя на свободу, деградация охранников оказывалась, как правило, необратимой.

Итак, анализ проблем, порождаемых ориентацией на свободу, показывает их глубину и значимость. Получается, что необходимая обустраивающемуся обществу демократия может, как ни странно, породить те же проблемы, что и антисоциальные, авторитарные режимы. Описанные противоречия представляют один из самых главных вызовов, поставленных ХХ столетием перед столетием XXI.

Баланс плюсов и минусов системы, построенной на свободном выборе, подсчитать не сложно. Небывалый прежде рост достатка, материального благополучия, сказочный уровень потребления сопровождается разрушением природы и изменением климата, исчезновением многих видов животных и растений, истощением природных ресурсов. Абсолютизация гедонизма и обожествление денег ведут к массовой наркомании, росту преступности и торговли оружием, сексуальным эпидемиям, распаду семьи, деградации новых поколений. Вечные метарегуляторы – мораль, право, здравый смысл, искусство – с потерей Бога теряют фундамент, расшатываются или превращаются в антирегуляторы. Возможность устойчивого существования социальной системы, абсолютизирующей идею свободы, представляется весьма сомнительной. А извечные российские вопросы: что делать и кто виноват, дополняются вопросом для всех – что дальше? И если графически изобразить путь, пройденный западным сообществом с конца XIX века до наших дней, эпоха безбожеского, тоталитарного и свободного времени должна предстать истерически мечущейся вверх-вниз ломаной линией, ибо одни показатели необычайно подскочили при резком снижении других, прежде стабильных и неизменных. И все это дополняется ускорением социального времени, ускорением смены знаков и значений происходящих событий.

Возникает закономерный вопрос – можно ли сделать так, что бы свобода действовала во благо и не действовала во зло? Может быть, идею свободы следует чем-то дополнить, с чем-то скоординировать? Представим себе семью, жившую в России или в каком-то другом уголке Европы столетие назад. Еѐ уклад, в сравнении с нынешней ситуацией, предполагал существование множества серьѐзных, разноуровневых регламентов и ограничений. Что бы выжить, нужно было иметь много детей, которые, едва подрастая, тут же, вместе с взрослыми, включались в общую работу. А когда родители старели, дети, кроме прочего, становились своеобразной «живой пенсией». Все вместе должны были постоянно ткать ткань, вязать шерсть, шить одежду, выращивать зерно, картофель, выпасать скот, ставить дом. Ни пьянства, ни наркомании, ни аморализма здесь быть не могло, для этого просто не было ни культурного времени, ни культурного пространства.

Однако, выйдя из мира жѐсткой необходимости, мы зачастую не можем найти ей разумной и органичной замены. В результате общество попало в зависимость от свободы, иначе говоря, от собственных праздных слабостей и страстей. Эту проблему основательно исследовали и описали русские писатели-деревенщики. В селе вся жизнь проходит на виду – как вы работали и где вы ночевали – известно всему миру- общине. Шукшин и пытался понять, что происходит с парнем, вышагнувшим из деревни в большой город, где жизнь становится анонимной, свободной и никому не подконтрольной. Однако, с исчезновением этого литературного направления, – теперь в моде постмодерн, который социально значимые вопросы не задаѐт, – становится ясно, что проблемы сельских жителей, описанные В. Шукшиным, В. Распутиным, Ф. Абрамовым – это на самом деле проблемы всей западной цивилизации XX–XXI веков. Сохранит ли она себя под грузом свободы, не окажется ли такая система саморазрушающейся? Вопросы звучат всѐ острее, ибо внутреннее давление на систему непрерывно увеличивается, хотя и явно недостаточно осознаѐтся. Правительства и политические партии озабочены слабым внешним отзвуком разрушительного внутреннего недуга – ударами религиозного фундаментализма. Повторю, что исламский терроризм порождѐн не столько экстремизмом Востока, сколько аморализмом и глубинной несостоятельностью Запада.

Если авторитаризм, воздействуя извне, разрушает сложную многослойную ткань социокультурной системы, то неограниченная свобода, действуя изнутри, также ведѐт к самораспаду и деиерархизации социума. Человек несвободный, скованный по рукам и ногам, у которого болит всѐ тело, вряд ли может вести себя адекватно. Но человеку абсолютно свободному и ничем не ограниченному, нигде и никогда не испытывающему чувство боли, правильно ориентироваться в окружающем мире будет тоже крайне сложно. Вернѐмся к вопросу – существуют ли органичные стабилизаторы, способные сохранить и укрепить нормальную ценностную систему? Разбросанные на поверхности земли железные предметы легко подхватывает, вздымает вверх, не сгибая и не деформируя их, кран-электромагнит. Может ли такой магнит появиться в культуре?

Ответ почти очевиден – сама культура, включающая мораль, право, искусство, традиции, и является магнитом, выстраивающим правильную иерархию. Но такой ответ необходимо дополнить обязательным условием – речь должна идти о культуре, ориентированной на высшие позитивные ценности. Иначе говоря, в России и на западе в целом остро востребована культура, противостоящая контр- и антикультуре, направленная на высшие, говоря традиционно, религиозно-божественные ценности. Культура нуждается в надѐжном устойчивом фундаменте и в высшей сплачивающей идее, которой до эпохи атеизма была христианская идея. Без такого начала мир деградирует и рассыпается. Сфера позитивной культуры должна получить, как минимум, настоящую поддержку государства. Здесь должны проводиться конкурсы, фестивали, распределяться премии и гранты. Здесь необходимы радикальные налоговые послабления. Культуру эроса и танатоса нелепо и контрпродуктивно запрещать. Просто она должна занять причитающееся ей место, не выходить на первый план и не рассчитывать на господдержку. Если вернуться к теме бюджетных приоритетов, можно сказать, что государственные расходы следует направлять на поддержку и рекламу классического искусства, положительно ориентированной культуры, и, конечно, фундаментальной науки.

Мы вновь возвращаемся к главной проблеме – проблеме кризиса веры. Позитивная культура без базиса напоминает «облако в штанах», кружащееся вокруг воздушного замка. Есть ли у этого парадокса решение, возможно ли преодоление кризиса веры – это и есть главная проблема нашего времени и тема уже другого исследования. Выскажу по этому поводу лишь несколько соображений. Вообще, когда у человека пропадают деньги или машина, он сразу понимает, что произошло, что он потерял, и что следует предпринимать, чтобы вернуть пропажу. Когда уходит Бог, требуется, как показывает новейшая история, немало времени, чтобы осознать происшедшее. Ещѐ труднее понять и предусмотреть все возможные последствия. Но, видимо, самое сложное в этом процессе – возвращение к вере, новое обретение высших начал.

Во времена язычества у каждого племени было своѐ священное животное или растение, которому древние поклонялись, и которое выполняло роль высшего начала. Население планеты, в сравнении с нынешним, было невелико, и, так сказать, «разноверящие» племена сталкивались и пересекались не часто. С ростом населения учащались и межплеменные столкновения, которые оказывалось крайне трудно урегулировать, ведь у каждой группы людей был свой божок. Тогда и начали формироваться великие мировые религии, позднее объединившие большие массы людей. Племенное устройство сменило новое, цивилизационное, строение мира. Язычество уходило в прошлое.

Но наступили XX и XXI века. Сложилась качественно новая ситуация, мир вошѐл в эпоху глобализации, т.е. не межплеменных, не внутрицивилизационных, но межцивилизационных контактов и конфликтов. Наступила эпоха столкновения мировых религий. И теперь, в новой ситуации становится востребованной единая, общечеловеческая система идей и ценностей. Когда-то о едином Боге размышлял ещѐ Пифагор. Но будут ли его идеи услышаны, окажемся ли мы не глупее наших предков, сумевших заменить язычество мировыми религиями? Сможем ли мы сделать следующий шаг, удастся ли нам обрести Иисуса, Магомета и Будду в одном лице – этот вопрос остаѐтся столь же актуальным, сколь и открытым.

Вернѐмся к проблеме российской идентичности и подытожим наши рассуждения. Мы видим, что свобода есть результат разочарования во всѐм, кроме самого себя. А, разочаровавшись и в самих себе, но желая сохранить свободу, мы можем это сделать, лишь дополнив еѐ высшими, позитивными ценностями, дополнив свободу высшей духовностью и нравственностью. Духовность вновь становится главным ориентиром возрождѐнной российской системы ценностей. Путь, который ведѐт к восстановлению нашей идентичности, к самовоссоединению с русской идеей, к утверждению возрождѐнной и реформированной российской идеи и преодолению глобального кризиса – это, предельно кратко, путь от православия, собирания земель и общинного коллективизма – к историзму, духовности, обустройству и демократии.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Comments