РУССКИЕ СТРАНЫ

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Неклесса Александр Иванович
1 апреля 2013 года
за публикацию Русский мир. Цивилизация многих  народов Неклесса Александру Ивановичу присвоена Интернет-награда "Просветитель России"

II. ЦИВИЛИЗАЦИЯ МНОГИХ НАРОДОВ 

Куда ж нам плыть? 
Александр Пушкин
 

Выраженным признаком российского бытия является, пожалуй, его пограничность, прочерченная линиями старых и новых трансграничных , межцивилизационных трактов. 

Территория  России  последовательно  очерчивалась  и  прирастала  в  соответствии  с географией «путепроводов» своего времени, перерастая в пространство рассеяния («розсіяння»29) ее  деятельного  населения,  которое  проявляло  себя  как  динамичное  сообщество  военно‐торговых корпораций. 

Действительно,  рубежи  данного  пространства  (территориально‐деятельного  комплекса) обрамлены пунктирами  значимых  торговых  маршрутов  своего  времени,  начиная  со знаменитого днепровского: «из варяг в  греки». Но также, «из варяг в булгары» – волжский тракт, переходящий далее в дорогу на Хвалынское (Каспийское) море, «к персам» («серебряный путь»). А подчас и еще дальше… как след странствий, скажем, Афанасия Никитина. 

Южная  граница  России  –  это,  фактически,  линия  Великого  шелкового  пути.  А  вдоль Ледовитого океана (на  европейских  картах XVII  века – «Гиперборейский  океан»,  на  российских – «Море‐океан», «Ледовитое  море»)  –  отмеченного  форпостом  русской  цивилизации:  морским монастырем Соловки – проходил «соболиный тракт», уходивший за Урал, в Мангазею и затем чуть ли не к водам другого океана – Великого. 30 

Преодолев  границы  Евразии,  российская  государственность  в  своеобразном  обличии (напоминавшем, отчасти,  композицию  Ост‐  и  Вест‐  Индских  компаний)  вышла  на  просторы континента,  расположенного  по  ту  сторону  океана.  А  пионерские,  исследовательские  суда устремились далеко на юг, вплоть до берегов тогда еще неведомой, но вскоре открытой русскими морепроходцами Антарктиды. 

Иными словами, в какой‐то момент на планете наметился контур даже не евразийской, а уникальной трансокеанической державы. 

Рассуждая  о  пространственных  измерениях  российской  государственности,  мы  забываем, что  Россия исторически  не  только  европейское  или  азиатское  пространство,  она  шире.  Это  была страна, присутствовавшая в один из периодов истории на трех частях света и дотянувшаяся до края неведомого материка – четвертого. 

Справка: Русская Америка, охватывала Алеутские острова, Аляску, Западное побережье Америки до 55‐го  градуса  северной  широты  и  насчитывала 15 поселений  от  Ново‐Архангельска  на  о‐ве Баранов (Ситха) до  форта Росс в  Калифорнии.  Управлялась  она  особым  образом: посредством основанной  в  1798/99  годах  Русско‐Американской  компании. Значительная  часть  торговых операций  велась  через  Кантон.  О  той или  иной  форме  присоединения  к  этому  пунктирно очерченному,  но грандиозному контуру Ново‐Российской  интегрии  задумывались на тихоокеанских просторах разные персонажи, к примеру, на  Гавайях. В 1867 году Аляска была, однако, продана Александром II Соединенным Штатам. 

Горизонты восточной (и в каком‐то смысле «западной») границы империи предполагали альтернативный, океанический,  вектор  развития,  чудившийся  в  тенетах,  казалось  бы, сугубо континентальной державности. Образы созданных на ее «внутренних» берегах, но не удержанных водных  плацдармов, озаряются  мерцающим  маяком:  мыслью  о  другой  –  дальне‐восточной столице  и  судьбе  Русского  мира. Но  все  это  осталось  туманным,  не  слишком  внятным  миражем. 

Историософски не осмысленным и политически не реализованным российским мегапроектом. Между тем северная часть Великого (Тихого) океана все же получила на время – как метка несостоявшейся версии обустройства, дерзновенное наименование «Русского моря». 

* * * 

Вектор  России  как  «страны  пространств»,  «страны  пути»  был  прочерчен  также  ее  культурно‐исторической  миссией  свидетельства  о  Христе  на  Востоке,  ролью  альтернативного  трансграничья Большой христианской цивилизации. 

Пронзив  пространства  Евразии,  страна  устремилась  было  в  трансконтинентальную просторность, смыкаясь  там  с  движением  в  противоположном  направлении  («посолонь») западноевропейской ветви этой же, т.е. христианской цивилизации. 

Если  смотреть  на  ход  событий  подобным  образом,  то  и  необъятность,  и  очертания  России носят  с  позиций  исторической  метафизики  неслучайный  характер,  обладая  особым  смыслом  и культурным  содержанием:  территория  страны,  ее  подвижные  границы  по‐своему глубоко мотивированы.  Иначе  говоря,  этот  необъятный  «сухопутный  океан»  являлся  не  просто «территорией»  или  «географической  ямой,  заполненной  землею  и  водой».  Фронтирность, запредельность,  экстремальность  национальной  психеи  находят,  таким  образом,  не  только обоснование  в  пассионарной  экстравертности,  но  содержат  намек  на  возможность трансцендентального замысла, запечатленного в русском миропонимании: самоощущении судьбы как миссии, исполненной исторической ответственности. 

Можно  опознать  идентичность  народа  и  удел  страны  через  подобное  самоощущение, отмеченное «крестом» единственности и инакости, уникальности и всемирности, эсхатологичности и  отверженности.  Возможностью  свободы  «в  героизме  и  в  грехе»  и  горделивого  обрушения  в пропасть. 

Неверное прочтение подобного неоднозначного, искусительного, метаисторического текста отзывалось  в земной истории народа тяжелыми, порою катастрофическими  потрясениями. А с утратой этого духа, потерей чувства цели  и  очарования  русской  мечты  обессмысливались необъятные очертания государства. 

И под вопросом оказывалось само существование страны и народа как субъекта истории. 

* * * 

Но все же, что такое Россия? Мы видим: она – не Азия и не Европа, не Евразия и не Азиопа. И не наследница Византии. Все это внешние обличья, не открывающие внутреннюю, прикровенную суть культурно‐исторического пространства. 

Россия  также  не  моноэтническое  государство  и  не  просто  пограничная  территория христианской культуры. 

Мыслилась  она  своими  идеологами  и  метафизиками  как  «особое  место»,  средоточие «остатка»  –  остров  верных,  хранящих  истину  в  мире,  заливаемом  водами  нового  потопа.  И являющихся новой общностью. Именно в этом смысле Русь – Третий Рим, где, кстати, русские – не этнос, а ромеи, а Русское царство – царство Ромейское (так, подчас, в документах и писалось 31). 

Подобные культурно‐исторические инстинкты и интерполяции проявлялись в собирании разноплеменных  народов,  в  прозелитических  и  культуртрегерских  амбициях,  в  освоении  и присвоении мозаичных восточных и южных  пространств, а  заодно в усвоении их  опыта и умений, включая  обширное  «ордынское»  наследие.  Непростая  ситуация  сложилась  также  с «наследием византийским», но об этом чуть позже. 

На  протяжении  длительного  периода  миростроительные  умонастроения,  порою  в  весьма различных обличиях, питали Россию, являясь подспудной движущей силой как ее внутренней, так и внешней экспансии. 

Предельность и напряжение, наличествующие в ощущении метаисторической  роли, предопределили широкий спектр претензий на универсальную державную, имперскую роль. И, в конечном счете, на глобальное присутствие. 

Приходится, однако, повторить: подобное самосознание народа и власти, самоопределение и возвеличивание страны, уверенность в исполнении «совершенно особой воли провидения» предполагали возможность не только запредельного взлета, но и ужасного низвержения. 

29 «Росси від розсіяння свого прозвалися» («Синопсис Киевский», 1674).  

30 На российских картах до 1917 г. этот океан носил также характерное название – «Восточный». 

31  В  ряде  текстов  XVI  века  изначально  прописано  «ромейское»,  а  не  «росейское»  или  «росийское»,  как впоследствии,  а  порою  и  до  настоящего  времени  воспроизводилось  (и  воспроизводится),  т.е.  «великое Ромейское царствие, Третей Рим». Другими словами, речь шла о принятии Московским царством традиции вечного  «православного  царства»,  где  «несть  ни  эллина,  ни  иудея»  и  где  «Господь  в  римскую  власть написася», а не о бренных национальных/государственных оболочках. Но правильное написание оставалось забытым  и  неизвестным,  кажется,  вплоть  до самого начала  ХХ  века. Интересна и более  радикальная точка зрения о несознательной путанице двух греческих букв в строчном написании: μ и σ (из‐за привычного Ρώς и его производных), что породило именование «росейское» и логичное производное  – «Россия», закрепившееся позже, ближе к XVII веку.