СТРАНА ПУТИ

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Неклесса Александр Иванович
1 апреля 2013 года
за публикацию Русский мир. Цивилизация многих  народов Неклесса Александру Ивановичу присвоена Интернет-награда "Просветитель России"

СТРАНА ПУТИ 

Мы России не знаем!
Алексей Хомяков
Вот – срок настал. Крылами бьет беда, 
И каждый день обиды множит, 
И день придет – не будет и следа 
От ваших Пестумов, быть может! 
О, старый мир!… 
Александр Блок
 

Размышляя над проблемой российской идентичности, самоидентификации, можно констатировать, что Россия, в сущности, это страна пути. Так она исторически строилась. 

Иначе  говоря,  странствия,  дороги,  дерзновенность  целей,  обширность  горизонтов, величественность миражей  –  и  промысленных,  и  мнимых  –  являются  для  России  совершенно особыми ориентирами деятельности. Потому, наверное, сопряженная с данными представлениями идея развития  как пути опознается  в  качестве  русской  идеи.  Однако  лишь  в  психологическом  и метафизическом преломлении прочитывается ее сокровенный смысл. 

Возможно, развитие как таковое все же не является точным определением специфической черты русской ментальности. Тем более развитие как приобретение. Скорее здесь обитает нечто более  глубинное,  некая стихия,  порождающая  саморазвитие, выводящая внутреннюю  инициативу на поверхность. И выходящая таким образом за пределы обыденного порядка. 

Другими словами, русскому характеру имманентно присуща внутренне мотивированная тяга к запредельности, устремленность к экстремальности, мечте, фантазии, дерзновению. Земное же ее воплощение – отмеченная выше фронтирность, являлась в свою очередь доминантным стимулом к освоению бескрайних (о‐крайних, по‐граничых, рубежных, за‐волочных) просторов.  

И строительства специфической государственности. 

В  чем‐то  тут  слышится  эхо  американской  идеи  high  frontier,  «великого  трека»,  а  заодно обертоны монгольского, кочевнического идеала пути «к последнему морю». 

* * * 

Попутно отметим, что в историческом опыте Руси наблюдаются разные типы обустройства русской власти, с различной политической типологией и социальной феноменологией.  

Республиканской,  вечевой  –  в  Северо‐Западной  (Новгородской  и  Псковской)  Руси. 

Феодальной, шляхетской, «магдебургской»32 – в Руси Юго‐Западной (Малой и Червонной, Белой и Черной). Самодержавной,  централизованной  (административно‐бюрократической)  в  Северо‐Восточной  Руси (Московии  и  ее  восточных  владениях),  ставшей  исторической  наследницей ордынского Белого (Сар) царства и основой Российской империи. 

Можно вспомнить и более экзотичные политии, существовавшие на российских просторах, к примеру, феномен казачества с его идеалом свободной милитаризированной ассоциации. 

Провести  границу  социокультурного  разлома  можно  отслеживая  рубеж  генетически связанных с Европой пространств городской культуры (условно определяемой как магдебургская) и ареалов,  входивших в  податную,  административно‐политическую  систему  Белой  («Золотой»)  и Синей Орды. 

* * * 

В «архетипическом»  подходе к дефиниции  русской  национальной идеи  присутствует, конечно же, некая провокативность. 

Дело  вот  в  чем.  В  ходе  обсуждений  и  рассуждений  на  тему  русской  идеи  то  и  дело сталкиваешься  с  каталогом  концепций  идеологического/политологического  извода.  Самыми яркими  примерами  являются  идеологеммы  Третьего  Рима,  «самодержавия  –  православия  – народности», Третьего Интернационала… Список легко и расширить, и продолжить. 

Любопытна,  кстати,  вероятность  внесения  (внедрения)  социокультурного  гена  идеологии Третьего Рима северо‐западными персонажами Руси в качестве средства удержания восточной – в географии и политике Русского мира того времени Московии, от искушения принятия в культурно‐исторической полноте  наследства  распавшейся  и  угаснувшей  примерно  в  тот  же  период  другой вселенской империи: Ордынского царства. 

В любом случае, думаю, проры  искусственной плаценты – собрания концептов, институализированных «сверху», но не получивших по тем или иным причинам развития, лишенных общественного  признания, однако  воспринимаемых  сегодня  в  качестве  российских  судьбоносных идей – преодоление подобной историософской аберрации могло бы прояснить России ее истинный горизонт, затянутый пеленой этих иллюзорных видений. 

В  качестве  некоторого  аналога  (который,  впрочем,  как  и  все  аналогии  хромает)  – позволяющего отчасти  почувствовать  вкус  проблемы –  я  бы  предложил  задачу  по  определению, скажем, «национальной  идеи»  Древней  Греции.  Думаю,  в  подобном  разговоре  можно  было  бы услышать весьма различные и вполне обоснованные построения, связанные с идеями емократии, полисной культуры, философии  и много  подобного,  подтвержденного убедительными  тезисами  и яркими афоризмами. 

Но к проблеме опознания генеральной идеи древнегреческого строя, его миропонимания и стилистики миростроительства можно подойти с иной стороны. Постулировав, скажем, что таковой была идея порядка, последовательной и тотальной организации ментальной/языковой сферы – т.е. промышления всего и вся. И был бы в этом подходе свой исторический и культурный резон. 

То же и с Россией. 

* * * 

Идею  развития  в  пространственном  и  историческом  замысле  российской  государственности  я воспринимаю  скорее  как  универсальную  тягу  к  освоению  неведомого,  как  все  ту  же принципиальную фронтирность, в том числе метафизического свойства, как преодоление любых и всяческих пределов. 

Если угодно, как архетип иночества и феномен казачества.33 

Рассуждая  о  пространственных  измерениях  страны,  мы  порою  забываем:  исторически  это было  не только  и  не  просто  евразийское  пространство.  Но  шире  –  уникальное трансконтинентальное, многонациональное...  А  в  пределе  –  и  даже  парадоксальным  образом  в своем  сокровенном, автаркичном,  «островном»  замысле  –  «мировое»  государство.  (Вспомним очертания  герба  скрывшейся в  водах  истории  России‐СССР.)  И  эта  страна,  в  один  из  периодов истории простиралась на нескольких континентах. 

Опять‐таки отмечу общий для американской и русской психеи дух продвижения – тяготения, своеобразного «притяжения» к дальней земной границе. Причем – в случае с Россией – с небрежно сброшенным с плеч попутным обременением: правом, в соответствии с законами времени, на еще один, предельно южный и одновременно максимально «северный» континент. 

Как‐то  забывается  под  флером  идеологической  и  кинематографической  мифологии,  что западная и восточная ветви христианской цивилизации, встретившись на краю земли – пограничье Дальнего  Запада, сомкнули  глобальное  продвижение  Universum  Christianum.  При  очевидных различиях  они  совместно вписали  в  исторический  текст  особую  формулу  универсального обустройства земного общежития, запечатлев ее в «тверди и хляби» по горизонтали и по вертикали: с запада на восток и с севера на юг. 

* * * 

Видится  здесь  также  предчувствие  иной  встречи  –  потенциально  с  возможностью  различного исхода –  произошедшей  уже  в  ХХ  столетии  и  по  другим  основаниям.  Встречи‐столкновении атлантической (западной) и российской (советской) цивилизаций на рубежах ковавшейся в те годы конструкции одновременно глобального и биполярного универсума. 

Отметим,  что  тяга  к  непрерывному  продвижению,  испытанию  земных  пространств  на протяженность и  прочность,  притягивающий  души  динамический  идеал  high frontier  –  свойство отнюдь  не  всех цивилизаций.  Вспомним,  к  примеру,  запрет  на  океанические  путешествия  в средневековом  Китае, подрубивший  трансконтинентальную  экспансию  Срединной империи, хронологически даже опережавшую в какой‐то момент европейскую. 34 Или упорное самостояние конгломерата  индийских сообществ  (культурный  запрет  на  эмиграцию),  да  и  ряд  других исторически достоверных примеров. 

Конечно,  тема  полифонии  цивилизаций,  понимаемых  как  социокультурные  пространства, культурно‐исторические  типы, субэкумены, непроста, она имеет массу обертонов. И даже энергии русской  и европейской  экспансий,  основанные  на  изначально  единой  метафизической  позиции, развивались исходя из различных социокультурных формул реализации. 

32 Местное самоуправление («магдебургское право») начало предоставляться юго‐ и западнорусским городам еще  в  Галицко‐Волынском  княжестве.  Первым  его  получил  Сянок  в 1339  г.,  Львову  права предоставлены  в 1356 г., Каменец‐Подольску в 1374 г., Бресту в 1390 г., Гродно в 1391/1469 гг., Киеву в 1494‐1497 гг., Минску в 1499  г.,  Могилеву  в  1561/1577  гг.  Витебску  в  1597  г.,  Гомелю  в  1670  г.  и.т.д. Область  распространения примерно  совпадает  с  восточной  границей  Юго‐Западной  Руси  вплоть  до верховий  Днепра,  включая  и переходивший из рук в руки Смоленск, которому это право, возможно, даровал еще Витаут в начале XV века. (В 1611  г.  город  получает его  от  Сигизмунда III). А,  скажем, Чернигов,  Глухов,  Кролевец,  Стародуб  обрели в 1618  г.  после  перехода  Чернигово‐Северщины  к Польше  согласно  перемирию.  Местное  самоуправление сохранялось в западных и южных городах страны вплоть до XIX века (последним получил г. Романов в 1817 г.). В 1831 г. городское право в империи упраздняется (в Киеве ликвидировано царским указом от 04.01.1835).

33 Всего на территории Российской империи сложились земли одиннадцати казачьих войск.  

34  Так  в  начале  XV  века,  т.е.  почти  за  столетие  до  эпохи  великих  географических  открытий, китайский мореплаватель  Чжэн  Хэ  побывал  в  Малайзии,  Индонезии,  на  Цейлоне,  в  Индии, возможно,  дошел до восточной Африки. Китайцы (инициированные под властью монгольской династии Юань, «сшивавшей» таким образом ответвления пестрого хозяйства и наследия некогда величайшей империи) совершили в тот период более десятка океанических экспедиций, обложив данью ряд государств Индийского океана и даже Красного моря  (вплоть  до  Мекки).  Однако  некоторое  время  спустя правители минской  династии запретили океанические  путешествия,  причиной  чего  явились  именно возобладавший (господствовавший)  тип мировоззрения и соответствующая практика миростроительства.