Воронег

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница
Лазарев Андрей Иванович
16 августа 2013 года
за публикацию Тайна имени "ВОРОНЕЖЪ" Лазареву Андрею Ивановичу присвоена Интернет-награда "Просветитель России"

Воронегъ

Кто бы ты ни был – если тебе приятно, чтобы мы называли тебя этим именем – мы именно этим именем называем тебя.
Ф.Зелинский

В настоящее время версия происхождения названия Воронеж от неизвестного в исторических источниках имени Воронег представляется самой серьезной и основательной научной гипотезой, благодаря, главным образом, бесспорному краеведческому авторитету её автора. Владимиру Павловичу Загоровскому удалось-таки своим замечательным и образцовым трудом "О древнем Воронеже и слове Воронеж" возвести догадку в ранг научной гипотезы.

И все же, на наш взгляд, Воронега правильнее считать героем нового исторического мифа. И дело здесь не только в том, что существованию этого имени нет пока письменного подтверждения в анналах, ведь даже если бы оно имело свою бытность, нельзя однозначно утверждать, что именно это послужило источником для топонимa и гидронимa, а не наоборот.

Идея исследования Загоровского и в самом деле выглядит очень похожей на древнегреческий миф о первочеловеке Форонее, основавшем первый в Пелопонессе город, названный по его имени, но тем не менее литература об античном герое не упоминается в книге воронежского краеведа ни разу:

– Знал   ли он о мифическом герое или нет? 
– Подобная литература не входила в сферу специальных научных интересов заведующего кафедры истории СССР. 
– Должен ли был он знать о Форонее как всякий эрудированный историк? 
– Признаться, не все ученые даже на кафедре истории Древнего Мира смогут сходу дать подробный отчет о первом пелопонесском царе.

Как бы там ни было, имя Фороней, очень близкое по звучанию, если не сказать родственное имени Воронег, известно в классической индоевропейской истории уже без малого III тысячелетия и является одним из древнейших известных человеческих имен.

На наш взгляд, противоречие здесь связано с тем, что Загоровский был историком и краеведом, а не специалистом в классической филологии; его этимологическая попытка только «высветила» проблемы в развитии отечественного сравнительного языкознания.

Любопытно, что профессор повторяет в элементах античный миф, в частности, в вопросе первичности собственного имени перед топонимом и гидронимом. Но никаких характеристик личности своего гипотетического героя не сообщает.

О том, каким мог бы быть Воронег, нам теперь приходится только догадываться, сравнивая его образ, например, с японским человеко-вороном Тенгу – символом раздора, мучителем дракона и разжигателем войн.

японским человеко-вороном Тенгу – символом раздора, мучителем дракона и разжигателем войн

Нельзя сказать, что в этимологических тезисах Загоровского нет оснований для критики. Эти основания есть, и их немало. Не вдаваясь в подробности, обратим внимание только на два момента: один, связанный с исчезновением буквы "ять" и оправданный автором малограмотностью подьячих-переписчиков, другой – с выпадением корневой согласной "н" в первой части названия. Ученый, надо признать, достаточно убедительно "отрабатывает" оба этих противоречия, хотя все же не ставит их вне поля критики:

"Поскольку в ходе исследования наряду с фактами, точно установленными и подтвержденными документально, были использованы отдельные предположения-гипотезы, то и выводы, если рассматривать их в целом, пока не могут выйти за рамки научной гипотезы".

Оставим, однако, в стороне частности – все они теряют свою актуальность в свете другого вопроса, относящегося к корневым слогам названия Воронеж в целом:

откуда эти корни происходят и каковы их первичные значения?

Воронег, имя которое должно было все-таки откуда-то появиться, для того что бы дать название еще чему бы и кому бы то ни было. И в этом отношении не так важно, было ли имя Воронег чисто языческим или могло, по замечанию  В. Н. Татищева, соответствовать известному в древней Руси обычаю – соединять в одном имени христианские и народные имена.

Какой бы ни была первая корневая синтагма – Вар  или Ворон, проблему происхождения самих этих имен, даже при однозначном определении первого слога, едва ли можно решить вне изучения звуковых законов.

Загоровский останавливается в выборе первого слога на названии птицы, относя таким образом топоним в целом к языческим истокам, и совершенно игнорирует более удобное, в смысле словосложения, и известное уже с III века христианское имя Вар (Уар).

Намеренно или нет уводит советский учёный-атеист фокус исследовательского внимания от христианской истории? Об этом теперь можно только гадать. Факт остается фактом: Загоровский к этому имени в своем светском труде не обращается вовсе.

На наш взгляд, Воронегъ лучшим образом выражает соответствующий уровень развития науки о слове и об имени, а также соответствующую культурную систему – тотемизм, "тот идеал, который периодически торжествует в истории" и который в современной России получил новый импульс «с тем же вековечным искушением: «все сие дам тебе, егда поклонишися мне», против которого, должно признать, направлено все наше творчество, ведь тотемический тренд содержит в себе серьезнейшую угрозу миру, о чем предупреждал ещё в начале ХХ столетия Е.Н. Трубецкой (Умозрение в красках. Вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи):

Даже потоки крови, наводняющие вселенную, представляют собою зло меньшее по сравнению с этим искажением человеческого облика!
Даже потоки крови, наводняющие вселенную, представляют собою зло меньшее по сравнению с этим искажением человеческого облика!

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что Загоровский, пускаясь в квази-филологическое исследование, совершенно игнорирует тот "источник воронежской филологии", который

"учит находить ту сферу, то место, в границах которого следует искать сущность слова (etima); а при этом научает избегать и тех заблуждений, в которых необходимо теряется этимологический дилетантизм при своем сумрачном свете сходства звуков и родства понятий, и в которых совершенно затеряется он, если, пренебрегая филологическими занятиями, он будет искать в известном названии только подкрепления уже готового взгляда на предметы".

Разумеется, ученый историк в своем исследовании ограничивается, как ему и подобает, собственно историческим методом и доходит, как и полагается в таких случаях, до известного предела, "далее которого итти некуда". Тогда на выручку должен бы явиться сравнительный метод, который может привести к корню слова, скрывающему его первичное значение.

(Здесь надо заметить, что высшее образование на историческом факультете Загоровский получал в эпоху расцвета маррийской теории о языке, тогда как сравнительное языкознание было признано вредным заблуждением буржуазной науки. Да и в 60-е годы этот метод нельзя было считать достаточно реставрированным для того, чтобы им мог легко владеть спeциалист в смежной с филологией профессии).

Любопытно представить, какую этимологию названия топонима Андронеж предложил бы Загоровский, следуя принципам своего исторического подхода. Можно с большой долей уверенности предположить, что пределом его как бы филологического исследования стало бы греческое имя Андрей, но не его перевод с др.-греч. – «мужественный», что он, впрочем, сам и подтверждает:

"Из факта существования селения Андронеж мы знаем об имени Андронег. В этом имени первый корень взят из христианского имени Андрей". (Говоря в данном случае "мы знаем" профессор, видимо, имеет в виду "мы предполагаем", потому как историческое знание, как правило, основывается на источниках, а имени Андронег, по утверждению самого Загоровского, в источниках не обнаружено; употребляя здесь глагол "знаем", ученый имеет в виду гипотетическое знание, теоретическую историю).

В ономастической части своего исследования Загоровский не использует образцовый в этой отрасли языкознания труд Платона – знаменитый диалог "Кратил", где античный мыслитель наглядно показывает в ассоциативном анализе примерные пределы этимологического исследования:

"Ну ладно, слушай внимательно: ведь может быть, я и в дальнейшем тебя обману – мол, вот я говорю то, чего ни от кого доселе не слышал. Что же нам остается после «справедливости»? Мужества, я думаю, мы еще не затрагивали. Ведь «несправедливость» – имя ясное, и означает оно по существу помеху на пути всепроникающей справедливости; а вот «мужество» имеет такое значение, как если бы это имя дано было в борьбе. По отношению к сущему, коль скоро оно течет, борьба будет значить не что иное, как встречное течение. Если отнять дельту у слова «андрэйа», то остальное даст имя «анрэйа», то есть «встречное течение». Ну и ясно также, что мужество есть преграда не всякому течению, а тому, которое сопротивляется справедливости, иначе оно не было бы похвальным. Да и слова «мужественность» и «мужчина» очень близки чему-то такому, что мешает неразумному течению вещей".

Но если примером Платона могло бы ограничиться классическое исследование имени Андрей, то сравнительно-исторический метод привел бы к изучению корней языка, грамматика которого, по утверждению академика Н.И. Кареева, "и не снилась древним Грекам", к популярнейшему ведическому герою, громовержцу и змееборцу Индре. Сравнительное исследование имени Ворон тогда, наверняка, обратило бы взор ученого к греческому Урану или к первочеловеку Форонею, основавшему первый город Фороней, или, наконец, к ведическому Варуне.

Этимологический труд Загоровского представляется нам скорее  подкреплением уже готового взгляда на предмет догадки, когда "предварительно сложившееся представление о предмете имеет для этимолога цену непоколебимого основоположения".

В советском труде Загоровского не встретишь ни одного имени виднейших этимологов XIX века (за исключением А.И. Соболевского и И.И. Срезневского), сотрудничавших с воронежскими «Филологическими записками». Научное наследие представителей "буржуазного" направления в языкознании оказалось вне поля зрения "красного профессора".

И все же нельзя сказать, что Загоровский «завалил участок». В зоне своей ответственности, в рамках коллективного сознательного кафедры «Истории СССР досоветского периода», труд им исполнен блестяще. Только вот с языкознанием, особенно с актуальным нынче сравнительным «буржуазным трендом», его сочинение имеет мало общего. Загоровский описывает, по сути, только взгляд ученого коммуниста, советского историка на этимологическую проблему. Собственно языкознанию в его сочинении уделено не так много внимания, его работа представляет скорее "советский исторический аспект этимологии".

Загоровский в изучение названия города ограничивается историческим исследованием возможной связи топонима с возможно существовавшим именем. Справедливости ради стоит сказать, что «совершенно произвольные обозначения географических объектов придуманными именами иногда случаются… Прозвища и имена.., вплетаясь в географические названия..,создают иногда большие препятствия для правильного истолкования топонимических данных» (Попов А.И. Географические названия). 

Топонимы,  происшедшие от древнерусских личных имен, – не редкость: Жито-нег, Любо-нег и т.п.:  «Конструкция всех этих древнеславянских имен всюду одинакова; даже более того, подобного рода двухсоставные личные имена были некогда широко распространены почти во всем мире древних народов, говоривших на индоевропейских языках, – у славян, германцев, кельтов, иранцев» (Попов А.И. Географические названия).

Загоровский, по сути, профессионально отработал гипотезу о возможной связи гипотетического языческого имени с тёзкой-гидронимом Воронег, упоминаемым Поповым А.И. в книге, послужившей источником для воронежского краеведа.

Но всё-таки книгу "О древнем Воронеже и слове "Воронеж" едва ли можно назвать этимологическим исследованием (в филологическом понимании этого слова), а скорее только историко-ономастическим: считать этимологию исключительно исторической дисциплиной, на наш взгляд, – изрядное заблуждение. Вклад Загоровского в изучение названия города не следует расценивать как этимологический, а скорее как историческую заметку о возможной связи топонима с возможно существовавшим именем.

Если бы Загоровский имел возможность обратиться к христианской истории и задаться вопросом о происхождении корней имени «Вар» в индоевропейской и афразийской языковых семьях, тогда бы и он пришел к совершенно иным рубежам и результатам, схожим, кстати сказать, в случае с «воронежским слогом», в обеих семьях: но, увы, для этого не было подходящих условий – ни научных, ни политических.

Воронег заслуживает особого внимания, прежде всего как имя с точки зрения философии имени; с точки зрения аксиологии важно влияние, которое имя может оказать на воронежскую культуру. Поэтому есть основания проанализировать культурологический аспект имени Воронегъ, хотя бы в качестве примера, в сравнении...

В птицечеловеке, изображение которого часто встречаются в тезоименитом Воронежу священном месте Оронго.jpg
В птицечеловеке, изображение которого часто встречаются в "тезоименитом" Воронежу священном месте 'Оронго, было видно, что он как посланник на земле бога-создателя Макемаке превосходил даже традиционное полномочие верховного вождя.

В заключение нашего рассуждения об историко-мифическом неизвестном герое Воронеге, считаем необходимым подчеркнуть, что все наши замечания ни в коей степени не могут умалить заслуги замечательного краеведа и патриота Владимира Павловича Загоровского, а его книга не перестанет быть выдающейся страницей воронежской исторической науки, являющей нам мастер-класс академического стиля историка-профессионала.

И, тем не менее, не правильно было бы считать историческую гипотезу Загоровского вершиной воронежского этимологического искусства. Учёный заслужил своим трудом право вовеки быть вспоминаемым всяким воронежским краеведом, но признать за историком абсолютное первенство в этимологических, филологических вопросах было бы несправедливо по отношению к другим, не менее заслуженным воронежским деятелям гуманитарных наук; как говорится: amicus Plato, sed magis amica veritas.

Предыдущая страницаОглавлениеСледующая страница